Бенджамин Дизраэли - Сибилла

«Наука может доказать незначительность земного шара в масштабах мироздания <���…>, но она не может доказать незначительность человеческого существа. Что такое Земля по сравнению с Солнцем? Кротовина на фоне горы; и всё же обитателям Земли по силам открыть элементы, из которых состоит великое небесное светило <���…>. Да что там, человеческий разум может проникнуть гораздо дальше Солнца. Следовательно, не существует связи между способностями человека и значимостью планеты, на которой мы все обитаем, в масштабах Вселенной».

Параклит отвергает гедонистический эстетизм Фибуса (см.: Ibid.: 410), однако соглашается с ним относительно других философских воззрений: его так же привлекают зародышевые антропосоциологические идеи, и, выражая их, он еще больше, чем Фибус, приближается к Сидонии: «Бог создает народы <���…>. <���…> два самых исключительных человеческих племени, эллины и евреи, свели воедино сокровища накопленной ими мудрости и сохранили человеческую цивилизацию» (Ibid.: 412).

Шварц (см.: Schwarz 1979: 136–138) и Флавин указывают на связь подобной концепции со взглядами Мэтью Арнольда (1822–1888). Эта концепция, отмечает Флавин, «не была изобретением Дизраэли»:

Она фигурирует в «Культуре и анархии» Мэтью Арнольда, опубликованной в 1869 году <���…>. Мы знаем, что Арнольд посылал экземпляр своей книги Дизраэли <���…>. Однако Майкл Рагуссис показал, что Дизраэли выдвигал подобные мысли еще в 1851 году в своей биографии лорда Джорджа Бентанка. В своей более ранней книге Дизраэли уже писал о том, что «греки всё же, по-видимому, истощились. Творческий же дух Израиля, напротив, никогда не блистал так ярко» <���…>. Хотя Арнольд в «Культуре и анархии» заодно с Дизраэли в том, что христианство является дополнением иудаизма, книга Арнольда заметно отличается от воззрений Дизраэли в том отношении, что Арнольд ставит эллинистическое начало выше гебраистического.

Апеллируя к последней фразе, Флавин подчеркивает интеллектуальное превосходство Параклита над Фибусом, которое полностью воспринимает Лотарь. При том, что трактовка Флавином соотношения образов Фибуса, Параклита и Лотаря представляется вполне убедительной, влияние «Культуры и анархии» («Culture and Anarchy»; 1869) на создание дизраэлевского романа остается не до конца ясным и требует дальнейшего обсуждения.

В «Лотаре», как и в «Танкреде», действие открывается введением героя в высшее аристократическое общество, но, в отличие от «Танкреда», оно завершается возвращением героя туда же. Если в «Танкреде» заглавный персонаж всё более сосредотачивается на восточной экзотике, окружающей его, то герой «Лотаря» в конечном итоге связывает свою судьбу с Коризандой, тем самым выбирая ценности англиканизма, олицетворенные в этом женском образе. Вот как сама героиня понимает нравственную дилемму, стоящую перед Лотарем:

«<���…> я считаю переход наших аристократов в римскую католическую веру величайшим бедствием из тех, что когда-либо выпадали на долю Англии. Даже если забыть обо всех религиозных соображениях, которых я не осмеливаюсь касаться, это отказ от патриотизма; а ведь в наш век, когда всё ставится под сомнение, любовь к отечеству кажется мне чувством, которому следует хранить верность».

Объясняясь в любви Коризанде, Лотарь демонстрирует свою верность означенному чувству. Тот факт, что он переживает его лишь в самом конце романа и не вспоминает о нем при других поворотах сюжета, свидетельствует отнюдь не в пользу композиционной стройности произведения. Само по себе чувство патриотизма, проявляющееся в любви Лотаря к Коризанде, не связано у него ни с наставлениями Параклита, ни, говоря словами Тома Брауна, с «доктринальной верностью англиканской вере» (Braun 1981: 136). Оно коренится в любви к отечеству и носит чисто светский, мирской характер.

Патриотизм был важным идеологическим инструментом в арсенале Дизраэли-политика. В концепции нового торизма, весомый вклад в которую он внес благодаря своей апрельской и июньской речам 1872 года, патриотизму отводилась роль «национального объединяющего принципа» (Flavin 2005: 157). В художественном мире «Лотаря» предвосхищается эта самая роль, и мотив светского англиканизма, основанный на подобном патриотическом чувстве, передан Коризанде. Данный мотив встроен в композицию романа и предопределяет его сюжетную развязку. Однако присутствие такой идеи вызывает композиционные несообразности, продиктованные, с одной стороны, тем, что Лотарь не обладает жизнеспособностью, которая присуща Конингсби и Эгремонту (равно как и их программой положительных политических действий), а с другой — тем, что аристократическое общество, к которому принадлежит Коризанда и ее ближайшее окружение, представлено в романе отнюдь не идеализированно.

Роберт Блейк пишет: «Дизраэли видел, что аристократия, утратившая значительную часть своей политической власти, но сохранившая свой авторитет и умножившая свое богатство, рискует потерять чувство долга, которое только и предохраняет ее от вырождения в бесполезную касту» (Blake 1966b: 518–519), поэтому «он изображает великосветское общество, хорошо осведомленным и слегка ироничным наблюдателем которого он был в течение тридцати лет, с оттенком столь трудно уловимой сатиры, что ее, быть может, и не замечают те, кто служит мишенью для его насмешек» (Ibid.: 518).

Так появляется, например, в романе образ Сент-Олдегонда, «прямого наследника самого богатого герцогского состояния, если не самого знатного титула Соединенного Королевства».

Он был избалован, но знал об этом. Если бы он был обыкновенным человеком, то ограничился бы эгоизмом и капризами, но, обладая хорошими способностями и добрым нравом, он оказался эгоцентричным, безрассудно смелым и сентиментальным, <���…> Олдегонд придерживался радикальных взглядов, будучи республиканцем до мозга костей. Он возражал против всяческих привилегий и уж тем более против любых сословий, кроме герцогского, которое относил к необходимым издержкам. Он также выступал за равное распределение любой собственности, за исключением земельных владений.

В отличие от Эгремонта и Конингсби, Сент-Олдегонд легкомысленно относится к своим обязанностям члена парламента и манкирует ими, когда это ему удобно (см.: Ibid. 413–417).

Шварц находит в «Лотаре» «остаточные признаки традиции романов „серебряной вилки“, с которой Дизраэли начинал свою деятельность романиста»:

Увлечение Дизраэли материальными аксессуарами аристократического мира нарушает духовные искания Лотаря <���…>. В первой части романа роскошные трапезы в изысканном обществе описываются так подробно, что переживания Лотаря кажутся второстепенными.