Нурдин Музаев - В долине Аргуна

Кто-то постучался.

— Войдите!

Дверь распахнулась, и подобно аравийскому урагану, сразу затмившему для Казуева и свет солнца и всю радость бытия, в номер ворвался Бирка. Он кинулся к Товсултану и заключил его, тотчас одеревеневшего от тоски и злости, в свои объятья.

— Дружище! Как я рад, что ты здесь! Узнал случайно. Ах, чтоб ты всегда был счастлив!

— Сколько? — мрачно спросил Казуса.

— Что?

— Сколько я должен тебе поставить водки, чтобы ты выпил и убрался?

— Брат мой, — сожалеюще-укоризненно покачал своей маленькой бараньей головой Бирка, — зачем такие разговоры между двумя чеченцами, случайно встретившимися в столице! Ведь всем известно, что я давно не пью, особенно за чужой счет. Времена теперь другие, и сейчас у меня столько денег, что я мог бы купить всю эту гостиницу.

— Так быстро все переменилось? Еще несколько дней тому назад у меня во дворе ты ел огурец и был этим счастлив.

— Да, так все переменилось! — Бирка самодовольно хрюкнул. — Сейчас я еду в одну длительную сверхответственную командировку, а святой Жума денег на это не жалеет. Тебе нужны доказательства? Пожалуйста!

Бирка подошел к двери, распахнул ее и позвал: «Тоня!»

Послышался легкий шум, и, толкая впереди себя двухэтажный подвижной столик с яствами и питьем, в номер вошла официантка. Она поздоровалась с Казуевым и принялась переставлять на большой стол все, что стояло у нее: тут были самые дорогие вина, коньяки и самые изысканные блюда. Выходит, что все это приготовлено заранее. «Ловок, шельмец! — подумал Казуев. — И в кармане действительно шевелится копейка…»

Официантка вышла, увозя пустой столик.

Бирка победительно поглядывал то на Казуева, то на роскошный стол. Кажется, начало было неплохим. Не зря он снова пошел на риск и, не согласовав с Жумой своих действий, вместо Сочи махнул в Москву вслед за Товсултаном. Дело в том, что были все основания опасаться, не поехал ли Казуев в столицу с жалобой на дела в Тийна-эвл. Бирка не без основания рассчитывал, что если он обезопасит Казуева, заставит его отбросить свое намерение жаловаться, то заслужит этим великую благодарность и Жумы и Ханбекова.

— Если у тебя так много денег, — пожал плечами Товсултан, — то я не понимаю, зачем ты ко мне пришел и что тебе от меня надо.

— Мне надо от тебя только одно — чтобы ты выпил со мной, — дружелюбно ответил Бирка, наливая себе коньяка, а собеседнику — сухого вина из опасения, что коньяк он пить сразу не станет.

Выпили. После горячего душа прохладное вино показалось Казуеву особенно приятным.

— Ах, как прекрасно можно жить, если отбросить все распри и козни! — вздохнул Бирка, отправляя в свою пасть кусок хлеба, в два слоя намазанный икрой — сперва красной, потом черной.

— Да, конечно, — кивнул головой Казуев, — но ведь есть распри, отбросить которые, к сожалению, не в нашей воле.

— Нет таких распрей! Надо только постараться… Вот ты — зачем ты приехал в Москву?

— Я тут по делам своей диссертации.

— Диссертации? Ты хочешь стать кандидатом наук? Но разве для этого надо ехать в столицу? Да мы там, на месте, в два счета сделаем тебя кандидатом!

— Благодарю. Мне в таком деле ваша помощь не нужна.

— Ты хитришь, Товсултан. Ты приехал совсем с другой целью…

— Кажется, ты хочешь сказать, что знаешь обо мне больше, чем я сам.

— В некотором смысле — да, — загадочно улыбнулся Бирка, снова наливая себе коньяк, а собеседнику вино. — В том смысле, что я могу тебе предсказать твое будущее. Оно целиком зависит от твоих отношений с нами.

— Я уже слышал твои предсказания, пророк-будильник.

Снова выпили, и Бирка отправил в пасть еще один кусок хлеба, в два слоя намазанный икрой, на этот раз наоборот, сперва — черной, потом — красной: Бирка экспериментировал.

— Ты хитришь, Товсултан, хитришь… Конечно, я не думаю, что ты приехал сюда с какими-то кляузами. Я уверен, ты не можешь опуститься до такой низости. Это было бы недостойно чеченца, позорно для почтенного отца семейства, для будущего ученого… Но все-таки — зачем тебе эти кляузы?

Казуев рассмеялся.

— Разве без тебя некому заниматься разоблачениями? Товсултан, ты же порядочный человек! Брось это недостойное дело. Не позорься. Или ты думаешь, что если у тебя не получилось там, то получится здесь? Рассчитываешь, что по твоей жалобе кого-нибудь повесят в Тийна-эвл? Дружище, не те времена. У нас же демократия! Конституция! Даже три — общесоюзная, Российской Федерации и нашей автономной республики. Три конституции — это три солнца!

Бирка скинул пиджак, стянул рубаху и обнажил свое тощее, волосатое и очень загорелое тело.

— Ты думаешь это обыкновенный загар? — он бил себя кулаками в грудь, по плечам и по спине. — Это я умело использую лучи всех трех конституций: грудь я подставляю одной, спину нежу в тепле второй, бока обогреваю сиянием третьей… И многие умеют так же загорать.

— Известна мне ваша теплолюбивая порода загоральщиков, — сказал Товсултан. — И не приведи бог, если кто-нибудь заслонит от вас хоть один лучик, — такой поднимете визг!..

— У нас же демократия! — словно не слыша собеседника продолжал Бирка. — Вот ты оставишь тут жалобу. Что дальше? Жалоба твоя может быть очень проста и наглядна, разобрать ее ничего не стоит, но, блюдя принципы и дух демократизма, столица страны не захочет ущемлять нрава республики, и Москва твою жалобу разбирать не станет, а перешлет в Грозный. В Грозном тоже очень хорошо понимают, что такое демократизм, и отправят жалобу в район. И в районе найдутся светлые головы, знающие, что с демократизмом шутки плохи — твоя жалоба окажется в сельсовете…

— Если так, то почему же ты тратишь столько красноречия, чтобы отговорить меня от жалобы?

— Дорогуша! — взмолился Бирка. — За родную республику обидно! За нее страдаю! Больно, когда ее светлое автономное имя пачкается какими-то кляузами…

Казуев не собирался никуда ни на кого жаловаться, поэтому ему не стоило большого труда сказать:

— Хорошо, Бирка. Ты меня убедил. Дай мне спички.

Бирка протянул зажигалку. Казуев достал из ящика письменного стола письмо жены и поднес его к вспыхнувшей зажигалке. Письмо загорелось.

— Это моя жалоба на Ханбекова, на тебя и на многих других, — письмо уже обжигало пальцы, и Казуев бросил его на поднос. — Сейчас оно сгорит дотла на твоих глазах.

— О! Это поступок, достойный чеченца! — Бирка торопливо собрал с подноса пепел, ссыпал его в бутылку с коньяком, взболтал и налил обоим из этой бутылки. — Выпьем за твое благородство!

— Коньяк, настоянный на жалобе? Это должно быть очень горько.

— Нет. Коньяк, настоянный на пепле жалобы. Это очень сладко.

Они чокнулись и выпили. Бирка продолжал экспериментировать, закусывая бутербродом, сделанным из ананаса и шпрот. Успех у Товсултана окрылил его, он решил идти дальше.