Даниэла Стил - Под прикрытием

Обо всем этом она думала, пока самолет, разбежавшись по взлетной полосе, поднимался в воздух. Вот уже Буэнос-Айрес остался далеко позади, но прошлое не отпускало Ариану, и она продолжала беззвучно плакать. Больше всего ей хотелось обо всем забыть, но она знала, что не сможет.

Никогда.

Вместе с ней летел в Нью-Йорк помятый и закопченный алюминиевый чемоданчик, где лежали секретные тетради и любовные письма Хорхе. Едва подумав о них, Ариана очень ясно представила себе его красивое лицо в колеблющемся свете свечи, дымящуюся сигару в руке и пронзительные голубые глаза, которые смотрели на нее даже из небытия и продолжали убеждать в том, что все его слова были правдой. А может быть, Хорхе вовсе ее не любил? Может быть, он с самого начала лгал ей, чтобы превратить в послушное орудие в своих руках? И тем не менее ей понадобится вся жизнь, чтобы искупить свою вину перед теми, кого она убила. Единственное, на что она надеялась, – это на то, что, быть может, бог ее простит. Сама она не простит себя, но Он, наверное, сможет.

Когда-нибудь.

Отцовские секретари, которых он не стал увольнять перед отъездом в Буэнос-Айрес, помогли Ариане со всеми приготовлениями. Они сняли самый большой зал в похоронном бюро Фрэнка Кэмпбелла на Мэдисон-авеню, чтобы все желающие могли отдать Роберту Грегори последний долг. Гроб оставался в зале на протяжении двух дней, но Ариана смогла провести там лишь очень непродолжительное время. Она не могла смотреть на утопающее в цветах осунувшееся лицо отца и поскорее уехала в их нью-йоркскую квартиру, чтобы еще раз попытаться разобраться с тем, что происходило у нее в голове.

Но у нее ничего не получилось. Единственное, что Ариана знала точно, – это то, что ее отец умер и она осталась совершенно одна. Как он умер, что этому предшествовало и даже как они вообще оказались в Буэнос-Айресе, вспоминалось ей довольно смутно. Перед ее мысленным взором мелькали лица людей, которых она почти не помнила, бесконечные вечеринки, на которых она побывала, места, которые ничего для нее не значили, и только голос Хорхе продолжал звучать у нее в ушах, словно наяву. Алюминиевый чемоданчик, который она привезла с собой, был спрятан в стенном шкафу. Открыть его и перечитать письма Хорхе ей не хватало мужества, но она твердо решила, что будет хранить их до тех пор, пока однажды не почувствует, что может это сделать. Ее не оставляло чувство, будто в Нью-Йорк она вернулась только затем, чтобы снова стать воплощением всего, что Хорхе ненавидел всей душой, – богатой и избалованной девушкой, какой она когда-то была. Собственно говоря, он не раз обвинял ее в этом и требовал, чтобы она изменилась, и сейчас Ариане казалось, будто она предает память о любимом человеке одним фактом своего возвращения в город, который когда-то был ей родным. Она презирала себя за это и мысленно просила у Хорхе прощения, но отвращение к себе не оставляло ее ни на минуту. Ей и в голову не приходило, что на самом деле эти мысли внушил ей Хорхе. Это он сначала заставил ее забыть обо всем, что было ей дорого, а потом заполнил ее разум своей извращенной философией, своими напыщенными идеалами и псевдореволюционными воззрениями, которые не содержали ни грана правды, но зато были исключительно удобны для того, кто захотел бы контролировать и направлять каждый ее поступок. Хорхе больше не было, но заложенная им программа продолжала действовать, и, заглядывая в себя, Ариана зачастую не узнавала собственных мыслей, которые чем-то напоминали ей вещи, забытые в номере отеля каким-то посторонним, абсолютно чужим человеком. Эти мысли были совершенно не свойственны той, прежней, Ариане, какой она была когда-то, но она была вынуждена с ними мириться, поскольку за три месяца плена совершенно разучилась думать самостоятельно. Хорхе отучил ее думать, вложив ей в голову готовые парадигмы, которые были выгодны в первую очередь ему, но они плохо сообразовывались с обстановкой, в которой Ариана очутилась после своего возвращения, и она очень страдала от ощущения полной дезориентированности и беспомощности. Самой себе Ариана казалась просто призраком, у которого нет ни будущего, ни прошлого, а зыбкое настоящее готово развеяться, как туман при самом легком дуновении ветерка.

От похорон отца – очень торжественных и трогательных – в ее памяти осталась только боль. Роберта Грегори похоронили в семейном склепе рядом с Лаурой. Многие из тех, кто был на кладбище, – друзья, партнеры по бизнесу, бывшие одноклассники и товарищи по университету, а также те, кто был не слишком близко знаком с Робертом, но уважал его за честность и порядочность, пришли потом к нему домой, чтобы еще раз почтить его память и выразить соболезнования дочери. Президент Армстронг, как и обещал, тоже побывал на похоронах, что вызвало довольно серьезные проблемы. Из соображений безопасности Секретная служба закрыла доступ на кладбище для посторонних и блокировала движение на прилегающих улицах, поэтому Ариана испытала облегчение, когда президент, извинившись, сказал, что не сможет побывать на квартире. На прощание он поцеловал ее в щеку, крепко обнял и еще раз повторил, как он сожалеет обо всем, что случилось с ней и с Робертом. Ариане показалось даже, что президент чувствует себя немного виноватым, ведь если бы не он, отец никогда бы не поехал послом в Аргентину, но ее собственное ощущение вины было гораздо глубже и острее.

Сэм Адамс тоже побывал на похоронах. На следующий день он снова заехал к Ариане, чтобы узнать, как ее дела, но она молча сидела в большой гостиной отцовской квартиры, чувствуя себя еще хуже, чем вчера. После похорон ее охватило острое ощущение полной и окончательной безвозвратности понесенной утраты, поэтому на все расспросы Сэма она отвечала пустым, ничего не выражающим взглядом. Говорить у нее не было сил, да и сказать ей было нечего. Ни одну из своих потерь она была не в состоянии ни вернуть, ни компенсировать и все глубже погружалась в пучину безразличия и апатии.

Сэм Адамс не стал настаивать. Он отлично понимал, что впереди Ариану ждут нелегкие времена и что только от нее зависит, как скоро она сумеет преодолеть боль и вернуться к нормальной жизни. На всякий случай он все же оставил ей список рекомендованных ЦРУ нью-йоркских психотерапевтов, которые успешно работали с синдромом заложника.

– Что вы собираетесь делать дальше, мисс Ариана? – сочувственно спросил Сэм, когда она, машинально его поблагодарив, отложила список врачей в сторону, не взглянув. Подобная реакция его, впрочем, нисколько не удивила и не обидела: фигурально выражаясь, израильтяне спасли только ее тело, тогда как мысли ее все еще оставались в аргентинских джунглях. Он даже боялся, что какая-то часть ее души, возможно, умерла навсегда и что, даже оправившись от потрясения, Ариана никогда не будет прежней – особенно теперь, когда не стало Роберта и некому было помочь ей заполнить образовавшуюся в сердце пустоту. Каким-то образом Хорхе удалось зачеркнуть ее память, растоптать прошлое, вытравить все, что составляло ее личность, и Ариана была до краев заполнена сознанием своей вины. Жить с таким грузом было нелегко, и Сэм иногда боялся, что девушка может покончить с собой.