Эротические рассказы Рунета - Том 4

Их совокупление длилось вот уже пятнадцать минут. Под раздвинутыми ножками Фусэхимэ на покрывалах образовалось темное пятно — там капельки крови смешались с соками принцессы и смазкой Яцуфуса. Под потолок храма взлетали тонкие девичьи стоны, шлепки собачьего паха о ягодицы, шумное дыхание зверя и громкое чавканье розовой дырочки, охватывающей красный собачий ствол. Член не покидал пизденки Фусэхимэ. Он был в ней почти весь. И матка девушки уже практически перестала ныть, только сладко пульсировала, когда скошенный конец снова и снова втыкался в чуть-чуть приоткрывшуюся шейку.

Сама принцесса стояла, опираясь руками на покрывала. Ее одежды были распахнуты и маленькие грудки покачивались в такт быстрых собачьих толчков сзади. Маленькие соски вытянулись и напряглись как две розовые шишечки. Ротик девушки был приоткрыт, глаза зажмурены. Она чувствовала, как внутри нее собирается горячий комок удовольствия, растет и увеличивается.

— Яцуфуса... Яцуфуса... что со мной? — прошептала она еле слышно, когда ее дырочка начала сжиматься вокруг члена собаки. Яцуфуса воспринял это как знак. Многие суки кончали под ним, он знал, что вскоре после этого они теряют интерес к ебле и начинают огрызаться. И хотя он всегда приводил их к порядку, беря за шкирку, но это отвлекало и мешало ему.

— Ооох... да как ты быстро втыкаешь его... прямо внутрь меня... так хорошо... такой толстый, горячий... внутри... я описаюсь, я сейчас описаюсь!... — бессвязные стоны срывались с губ девушки. Ее бедра ходили ходуном, пытаясь насадиться на горячий штык пса. Но он тоже уже достиг пика. И вогнав хуй на всю длину, подергивал им внутри самки.

Она начала спускать, когда узел Яцуфуса разросся до размеров маленького мячика. Пес зарычал от удовольствия. Его штык сладко тискала маленькая дырочка девушки, а на мешочек и яйца брызгало ее горячей струйкой. Фусэхимэ лишь протяжно тонко стонала и обливала кобелиный хуй своей смазкой. Мышцы ее пизденки сначала напряглись, а потом расслабились, и это позволило ей принять в себя растущий узел своего мужа. К счастью, не в пример яйцам, узел Яцуфуса был не слишком велик. И не причинил девушке особого неудобства. А когда он достиг своего максимального размера, из прижатой к матке головки ударила первая струя семени. О, напор ее был так силен, а сама она была такой горячей, что Фусэхимэ остро ощутила этот миг извержения. Маточка ее судорожно сократилась, потом еще раз под второй струей собачьей спермы. Третий всплеск довел принцессу до нового оргазма. Она упала грудью на покрывала и застонала. Ее маленькая пизденка начала жадно отдаивать кончающий хуй Яцуфуса. Еще семь струй семени изверг из себя раздувшийся собачий штык, прежде чем Яцуфуса разжал лапы и развернулся к девушке хвостом. Опытный любовник, он не пытался вытащить член раньше времени и терпеливо ждал, пока узел уменьшится. А его молодая жена, лежа грудью на покрывалах, вслушивалась в себя, в то, как внутри нее ворочается горячий штык, как напитывается семенем маленькая матка. И думала, что непременно понесет от своего защитника и мужа. Ведь рожден он был для того, чтобы покрыть и осеменить ее, принцессу Фусэхимэ, а не глупых дворовых сук.

Одуряющий жаркий день подходил к концу. Солнце закатилось за горбатую, невысокую гору и на долину легла синяя тень. Зной сменился духотой и звоном ночных цикад. Этот звон заглушал даже плеск волн о каменные ступени террасы. Полупрозрачные полотнища белой и голубой ткани неподвижно свисали между колоннами — ветра не было. Дымок от зажженных в чашах благовоний, поднимался вертикально вверх и таял в синеватых сумерках. И все-таки ночь обещала хоть какое-то подобие прохлады. Дом оживал. На зеленые заросли сада упали первые прямоугольники золотого и оранжевого света. Раздался первый смех. Где-то кто-то зазвенел посудой.

Ксан лежал неподвижно, редко вдыхая густой аромат благовоний и ночных цветов. Его тело было сухим, даже на висках и лбу не выступили капельки пота. Словно зной и духота его не касались вовсе. Мужчина находился в глубоком ритуальном трансе. Вокруг его ложа-алтаря стояли четыре тонконогих жаровни и в них догорали остатки дурманных трав. Их дым уже не туманил разум и не вызывал видений. Он даже не пах больше ничем. Вот погасла последняя искорка, и Ксан открыл глаза. Глубокие, черные, они не сразу вернули себе привычный изумрудный блеск, зрачки сжимались неохотно.

— Тави, — позвал он негромко, и из-за колонны появилась женщина в белых одеждах до самого пола.

— Воды. Хлеба... — Ксан задумался. — И позови Ассану.

Женщина поклонилась и исчезла. Ее господин осторожно поднялся с каменной теплой плиты и обратил свой взор к барельефу напротив. Барельеф вырезали на цельной мраморной плите. Женщина, изображенная там, была обнаженной и естественной в своей наготе, как дикий зверь. Она была красива лицом, юным, невинным, и телом, полногрудым и полнобедрым, с ровными гладкими ногами и изящными руками, скрещенными на животе. Богиня. Его богиня...

В комнату внесли поднос с кубком и ломтем хлеба. Внесла поднос сама Ассана, видимо решив, что этого и желает господин. Он улыбнулся ей чуть рассеяно и принял из ее рук еду. Она терпеливо ждала, пока он утолит свой голод и жажду.

— Кими готова? — спросил он, поставив бокал обратно на поднос. Ассана кивнула. Она не имела права заговаривать с ним. Она не была жрицей.

— Тогда приведи ее, — велел Ксан. Ассана поклонилась и ушла, так же бесшумно, как до нее Тави.

В зарослях у колонны защебетал вдруг ксолок, залился радостной веселой песенкой, приветствуя долгожданную ночь. Ксан невольно улыбнулся, представив, как к кусту сейчас со всех сторон крадутся сторожевые коты, охраняющие сады его дома. На его дом никто не покушался, не находилось идиотов. И котам было безумно скучно, так что они переловили всех птиц, что имели неосторожность щебетать в здешних зарослях.

— Пааа? — он, забыв о котах, обернулся на серебристый, досадливый голос. Его дочь, тринадцатилетнее создание, в тонкой-тонкой, короткой тунике, обнажавшей одно плечо, топталась в дверях.

— О, прости, крошка... — Ксан улыбнулся и дал ей знак войти. Без этого знака она не имела права переступить порога святилища. По крайней мере, пока. Кими тут же впорхнула в зал, и вприпрыжку помчалась к отцу. Он не удержался, раскрыл ей объятия, и она влетела в них — влажная, горячая, пахнущая травами и девчачьим потом.

— Ух! Ты сухой! — завистливо пискнула девочка, щупая его ребра мягкими ладошками.

— Я занимаюсь практиками, в отличие от кое-кого, — отозвался Ксан, приглаживая ее короткие рыжие волосы. Ее стригли по уши, так чтобы густая грива не росла ниже шеи. Летняя неизбежная стрижка для любой девчонки. Но волосы все равно мокли на затылке, висках, мокла челка, делаясь темно-медной и оттеняя ее густой бронзовый загар.