Юрий Гречко - Паром через лето
- Название:Паром через лето
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Краснодарское книжное издательство
- Год:1979
- Город:Краснодар
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Юрий Гречко - Паром через лето краткое содержание
Хорошие стихи всегда больше своего видимого, типографского объема. Потому что пишутся они не столько словами, сколько тем, что как бы само собою возникает вокруг слов, между ними. Юрий Гречко, чья первая книжка «Паром через лето» перед вами, хорошо понял этот «секрет». Вот завершающая строфа его стихотворения «Маневры»:
...А кто‑то сорвет землянику и скажет:— Горчит…В траву упадет,рассмеется, потом замолчит.И будет, наверно, лежатьголова к головес солдатом без имени,давшим начало траве.Конечно же, эти стихи больше, чем случай на маневрах, — они о преемственности, о поколении детей, вступивших в солдатский возраст погибших отцов. За спиной Ю. Гречко годы кропотливого освоения стиха и мира, несуетная и основательная поэтическая школа. Он филолог по образованию и поэт по призванию, участник VII Всесоюзного совещания молодых писателей, давшего высокую оценку его работе. Его первая книга выходит своевременно — он заслужил право на читательское внимание.
Алексей Смольников
Это первый сборник молодого поэта. Его стихи — и о том поколении, которое вынесло на своих плечах ужасы прошлой войны, и о своих современниках, об их любви дружбе, отношении к природе, об их готовности совершать подвиги.
Паром через лето - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Средь осени, в пустом уже лесу,
средь теплого рассеянного света,
когда‑нибудь отважившись на это,
я ваше имя вслух произнесу.
Средь осени нечаянно усну
и стану видеть новыми глазами
за вашим светлым именем, за вами —
ладонь дождя, прильнувшую к окну.
Наступит время сказок и чудес,
вокзалов, писем, выдумок волшебных
для вас и для меня, уже вошедших
средь осени в пустой и грустный лес.
В лесу задувает осенний сквозняк,
дожди протяженней и чаще.
Последний костер, как таинственный знак,
мигает в березовой чаще.
Последний костер означает — зима
в короткие сроки наступит.
Холодная ясность и трезвость ума
любые затраты окупит.
Забудется все, что не пахло теплом,
скитаньем по лесу и хлебом.
И острое зренье под новым углом
займется остуженным небом.
Пространство под тяжестью белых щедрот
увязнет в блистательном быте,
долина продолжит естественный ход
естественных зимних событий…
Наверное, нужен особый словарь
для нашей мучительной связи,
когда еще только светлейший январь
выходит в светлейшие князи.
И музыкой вьюги, и блеском свечей
подскажет застолье немое,
что праздник, который наступит, — ничей
и елка прекрасна зимою.
Пусть белая вата означит сугроб,
горбатый, как свернутый парус,
и древо запахнет, как сладкий укроп,
и с веток прольется стеклярус.
Дай бог не расстаться со зреньем детей,
чтоб видеть не с черного хода
неясную им подоплеку затей
на проводах старого года,
чтоб новою блажью упилась душа
как будто ни в чем не бывало:
следить за снегами, почти не дыша,
сквозь стеклышко в форме овала…
Опять и светло и пустынно.
Соломою ветер шуршит,
как будто забыли пластинку
и шорох снимают с души.
Вы бродите полем окрестным
в подпалинах рыжей стерни;
нет музыки в вашем оркестре —
остались пюпитры одни.
И птица летит вертикально,
и вы замечаете вдруг,
что узкое небо стекает
на землю из ковшика рук…
Сладко думать о былом.
Ничего не позабыто:
печь с малиновым теплом,
две свечи — подробность быта;
иней выступил в пазах
между бревен почернелых,
вьюги призраки — в глазах
у окошек очумелых.
От крылечка до угла,
от зимовья до поселка —
ослепительная мгла,
бесконечная поземка.
Чай с рябиной, черствый хлеб,
пир на скатерти бумажной.
Сколько мне сегодня лет —
мне пока еще неважно.
Мне семнадцать. Или так:
восемнадцать. То и дело
мне мерещится литфак
краевого академа.
И районная печать
отвечает мне неловко,
что нездешняя печаль
хороша, когда у Блока…
Поляны старые покинуты.
Черна дороги полоса.
Осенней радиоактивностью
пустые светятся леса.
Колеблющимся продолжением
неимоверной высоты
стоят озера порыжелые,
по грудь вошедшие в кусты.
За переправою паромною,
ступая на сырой песок,
узнаешь ли свою прародину
от рощицы наискосок?
И горьковатый дым отечества,
и тихий холодок земли,
где как весы стоят аптечные
колодезные журавли?..
Пока костер, дыша углями, жил,
в логу за косогором ухал филин,
ручей гремел средь каменных извилин
и эхо отдаленное будил
в ночном лесу. Пока костер, дыша
углями, покрывался слоем пепла,
ночь безнадежно старилась и слепла.
Потом, когда багровый лунный шар
в ущелье заглянул, все стало резко
очерчено тенями. Лишь костер,
дыша углями, был туманно стерт,
как временем разрушенная фреска.
(Протяжной монотонностью цикад
так надолго и крепко заворожен,
я ждал, когда, ступая осторожно,
роса начнет кропить отлогий скат
горы.) А рядом фыркали ежи,
и сотни звезд, процеженных сквозь ели,
мелодией старинною звенели,
пока костер, дыша углями, жил.
Мне зимние птицы опять нагадали
пустую дорогу, прозрачные дали,
поляны под снегом и мерзлую глину
на склоне горы, уходящей в долину.
Лиловое пламя костра шелестело.
И небо, пропахшее дымом, летело
под кроны деревьев, под черные своды
холодным крылом небывалой свободы.
И все, что доселе невнятно звучало,
отныне февраль ледяной означало,
где опыт сомненья нашептывал ложно,
что жить бесконечно почти невозможно.
Но я‑то ведь знал, что мое прекращенье
всего лишь исходная грань превращенья
в крылатого жителя зимней долины,
клюющего кисточку мерзлой рябины.
В корявый орешник со склона оврага,
который не ведает большего блага,
чем желтое солнце на хмуром снегу…
И, руки раскинув, застыл на бегу!
Мы живы,
хоть бронза и стала
одеждою нашей навеки.
Как жилы,
под кожей земли набухают
весенние реки.
В просторе,
где небо бездонно синеет
над теплою пашней,
простое
дыхание ветра
пускай вам напомнит
о павших.
…Мы тоже
так молоды были,
когда в огневой круговерти
итожить
последней гранатой пришлось нам
свое понимание жизни
и смерти.
Паш выбор
единственным можно назвать
и никак — неразумным:
и вы бы
сумели рвануться вперед,
в ослепительный мрак амбразуры.
Россия,
мы любим тебя,
превратившись в деревья
и травы,
в росистый
кустарник обочин,
в туманный костер переправы,
в побеги
целинного хлеба,
в горячую быль магистрали,
в победы
твоих сыновей,
закаленных надежнее стали…
Нас приютил вечерний поезд
в седом от инея вагоне.
Над всем пространством обозримым
стояла снежная завеса.
II семафор, взмахнув рукою,
дал отправление погоне
за нашим будущим неясным
сквозь сумерки пустого леса.
В купе на столике транзистор
журчал негромко, в четверть силы,
так, словно нас с тобой пытался
связать хоть этой слабой нитью.
И молодая проводница
зачем‑то чай нам приносила,
звенела ложками в стаканах
и уходила: — Извините…
А вьюга ахала негромко,
дым деревень стелила понизу;
перроны станций обезлюдели,
как будто вымерзла планета.
И только сосны, сосны, сосны,
встречая нас, бежали к поезду,
и их мерцающая зелень
нас заставляла вспомнить лето…
Когда чернеет старый зимник
за бедной рощею осин,
все понимая в прежней жизни,
мы ничего не объясним.
Интервал:
Закладка: