Александр Горбачев - Песни в пустоту

Панк-рок всегда был не только музыкой, но и политической позицией – и Россия 90-х в этом смысле не была исключением. Казалось бы, советская система, с которой вроде как непримиримо боролся советский же рок, приказала долго жить и сменилась свободой слова и волеизъявления – но экзистенциальный панк потому и нарекли этим эпитетом, что он подразумевал бунт не против конкретного строя, а против мироустройства как такового. Переломным моментом, ставшим толчком к созданию нового радикального подполья, стал октябрь 93-го – вскоре после того, как танки расстреляли Белый дом, Егор Летов заявил о вступлении в партию Эдуарда Лимонова НБП и создании социально-музыкального движения “Русский прорыв”, в которое также вошли его земляки-соратники вроде “Инструкции по выживанию” и группы “Родина”. Лимоновская организация, несмотря на свою полную маргинальность (а может, и благодаря ей), тогда вообще стала центром притяжения самых разнообразных творческих сил – кроме Летова в нее вступил неутомимый композитор, концептуалист и провокатор Сергей Курехин, на концертах под эгидой НБП по всей стране выступали и лидер “Калинова моста” Дмитрий Ревякин, и радикальные шумовики, музыкальные обзоры в партийной газете “Лимонка” были чуть ли не единственным местом, где можно было узнать о новинках рок-подполья. В сущности, НБП тогда была чем-то вроде арт-проекта – максимально оголтелого, дерзкого, плевавшего на все новорожденные социальные конвенции и потому, разумеется, притягивавшего к себе соответствующего толка публику без царя в голове.

Естественно, московские панк-радикалы тоже не оставались в стороне от новых идеологических веяний – впрочем, среди них в этом смысле царил подлинный плюрализм взаимоисключающих мнений. “Огонь”, “Ожог” и “Банда Четырех”, своего рода супергруппа нового андеграунда, сменившая “Резервацию здесь” и объединившая уже в некотором смысле заслуженных Сантима, Экзича и Константина Мишина, примкнули к НБП. “Лисичкин хлеб”, напротив, пропагандировал левые идеи и деятельно участвовал в анархистском движении ЗАИБИ (“За анонимное и бесплатное искусство”). Где-то совсем неподалеку поднимал голову молодой панк-хардкор, ориентировавшийся на идеи стрейт-эджа, веганства и антифашизма. До поры до времени все эти люди уживались в одной и той же коммуне – или, как говорили они сами, формейшне, – но только до поры. И только “Соломенные еноты” смотрели на все происходящее откуда-то сбоку и никогда открыто не поддерживали никакие политические движения. Раз проигрыш все равно неизбежен, лучше было принять его в одиночку, не фальшивя перед собой и не вписываясь в чужую армию.

Алексей “Экзич” Слезов

В 96-м это все движение начало расслаиваться. Мы отошли от коньковской тусовки, Костя Мишин стал общаться с Усовым шапочно, тусовка “Лисичкиного хлеба” начала заниматься кино и пошла в анархокраеведы и так далее. Весь этот формейшн, собственно, развалился.

Александр “Леший” Ионов

Магнитоальбом “Огня” “Память и время” – это наш последний этап сотрудничества, мы писались у Арины дома с подачи Усова. Ужасный, конечно, материал, ужасно все записано, а потом 96-й год – и уже все. “Огонь” находился в зените своей карьеры, в 95-м мы разогревали “Гражданскую оборону”, это был тоже такой важный водораздел.

Алексей “Экзич” Слезов

А “Соломенные еноты” не играли. И это был уже такой повод для зависти. Все еще больше усугубилось, когда в 96-м году мы с “Огнем” на деньги коммунистов поехали в тур “Русский прорыв”.

Александр “Леший” Ионов

У Усова зависть была подсознательной – она маскировалась под мысль “вот они там типа обуржуазились”. При этом у них была иррациональная тоска по Советскому Союзу. Сказать в этой компании, что СССР был говном, – это значило сразу же получить от Усова в бубен.

Борис Белокуров (Усов)

Распад СССР мы переживали как трагедию. Ну, мы-то были коммунистами. По убеждениям. Жалко было не рухнувший строй, а страну. Я в ней вырос, я в ней жил. Я родом из детства, я его очень люблю и не собираюсь предавать.

Борис “Борян” Покидько

В начале 90-х “Еноты” и “Лисхлеб” часто устраивали совместные концерты. Они проводились в рамках коньковского формейшна, хотя Усов называл его по-разному, в том числе и Всемосковским патриотическим панк-клубом. У нас был такой… как это сказать… псевдопатриотизм или даже истинный патриотизм коньковский. Московский патриотизм – мы любили московскую музыку больше, чем ленинградскую. Городской, человеческий – ну, какой угодно патриотизм, заканчивая патриотизмом относительно самих себя.

Тогда могли мирно сосуществовать парни с огромными гребнями и пацификами с какими-нибудь лысыми людьми с вырезанными на разных частях тела свастиками. Это все не уходило дальше дихотомии панк – гопник и не было политизировано. Но в какой-то момент начало проявляться расслоение. Я хорошо помню этот момент, когда, году в 96-м, появилось большое количество малолетних фашистов, и с ними начали возникать проблемы. Позже оказалось, что некоторые люди почему-то оказались к этому склонны, в том числе из нашего круга общения. И все отнеслись к этому с пониманием, зная друг друга. Ну, до определенной степени.

Ермен “Анти” Ержанов

Усов ощущал себя… фюрером – не буду говорить, но рок-н-ролльным паханом таким. Сидел в Коньково и думал, что он главный. У них началась внутренняя борьба – почитайте “Связь времен”, там все это есть. Мишин с Сантимом из-за футбола подвергались обструкции.

Илья “Сантим” Малашенков

В отличие от большинства андеграундных музыкантов того времени я активно интересовался футболом, ездил на выезда и очень неплохо знал раннюю российскую околофутбольную культуру. Мне всегда больше нравилось позиционировать себя как человека, который ездит на матчи в Нижний Новгород, чем, скажем, как любителя под марихуану послушать Егора Летова в квартире. Да, я, возможно, действительно всех заебал своим динамовским шарфом. Вот меня Усов и подъебнул в песне со словами “Сколько сантимов стоит нацистский лозунг”. Я всегда хохотал над этой песней. Мне кажется, она появилась скорее из-за каких-то личных обид, чем из желания сделать какое-то политическое заявление. Хотя, может, мне хочется, чтобы это было так. “Последние Танки в Париже” ее, кстати, очень уныло перепели. Как-то слишком всерьез.

Борис Белокуров (Усов)

Сантим пропагандировал со сцены: “А ну-ка, давай-ка, уебывай отсюда, Россия для русских, Москва для москвичей”. Это скорее в контексте околофутбольного фанатизма было сказано, но лозунг-то нацистский.