Пегги Касерта - Вместе с Джанис

97

Следующие несколько месяцев после смерти Кэрол я провела как во сне. Мне бы вынести урок из её трагедии, но я только продолжала отправляться в кислотные путешествия раза два в неделю. Начала курить дурь, пытаясь заглушить вселившийся в меня ужас, рождающий нестерпимую боль в сердце и временами превращающий моё тело в наэлектризованную субстанцию. К ноябрю я взяла себя в руки, ушла из Дельты и посвятила себя полностью своему магазинчику модной одежды. В течение первой половины тех семи месяцев, которые разделяли самоубийство Кэрол и мою встречу с Кимми в феврале 1966 года, я жила жизнью овоща. В полном одиночестве я заправлялась дурью и кислотой, и ни одного парня, ни одной цыпочки не было рядом со мной. Но с того дня как мой бутик был открыт ежедневно, я мало–по–малу отошла от своих дважды в неделю путешествий и полностью окунулась в работу. К Рождеству 1965 года с кислоты я соскочила окончательно. За месяц до того, как я спраздновала годовщину открытия моего магазинчика в День Смеха 1966 года, Кимми плавно вошла в мою жизнь. Уже через пару недель она поселилась у меня. И в течение всего следующего года, вплоть до марта 1967 года, наша дружба выросла в бесподобные и красивые отношения. Но в конце того года я встретила Жени, и они завершились после той первой случайной ночи в гостинице Челси.

98

К тому времени я была сильно влюблена в Кимми, как только может один человек любить другого. Не спрашивай меня, зачем мне нужны были парни в то время. Просто я такая. Но затем появилась Жени. Началась связь, которую я не в силах объяснить или дать ей определение даже сейчас, спустя уже более двух лет после её смерти.

99

За все четыре года, как мы были с ней знакомы, Джанис почти ничего мне не рассказывала о своей жизни до нашей встречи. Она жила полностью настоящим, и с таким возмущением и негодованием упоминала о своём прошлом, что только в те редкие дни, когда её охватывала неожиданная беспечность (или когда что–нибудь ей напоминало) можно было услышать о событиях из её прошлого. Но даже в такие моменты желание Жени стереть из памяти те дни настолько овладевало ею, что рассказы её были настолько фантастичны, что я затрудняюсь даже в общих чертах обрисовать её ранние годы. Но были и другие, кто знал, кто кусочек, кто небольшую часть, а кто и огромный ломоть её жизни, до того как мы с ней встретились. Их рассказы позволили мне уложить разрозненные детали в более–менее связную картину. Её отец, во–первых. Затем Чет Хелмс, импресарио Старшего Брата, и Травис Риверс, кто раскопал её и вернул в Сан–Франциско во второй, а возможно и в третий раз. Потом Давид Далтон, журналист, написавший, в конечном счёте, о ней целую книгу, и Сэм Эндрю, который был с ней рядом все дни Старшего Брата, а затем последовал за ней в Squeeze, которую основала она сама. И многие другие…

100

Родилась Джанис Лин Джоплин 19 января 1943 года в Порт–Артуре, ныне небольшом городке с населением семьдесят тысяч, где большинство взрослого населения работает на местном нефтеперерабатывающем заводе. Всего в каких–нибудь пятнадцати милях от границы с Луизианой. А дальше, в одном вороньем перелёте, не более трёхсот миль, расположен и мой Ковингтон, в котором выросла я. Так что по ощущениям нас с Джанис выпекли, считай, почти в одном очаге. Но похоже, на этом и всё.

Её отец, которого по иронии Судьбы тоже звали Сетом, начинал в Техасской Разливной компании, когда Джанис была совсем маленькой. Теперь он (или уже был, но, по крайней мере, это последние сведения о нём) — главный инженер одного из трёх заводов в Порт–Артуре. Мать её — типичная домохозяйка Юга. Всё своё детство Джанис провела со своими родителями, младшей сестрой Лорой и ещё более младшим братиком, Майком. Жили они в небольшом, но уютном доме в тихой, относительно спокойной части города.

Кроме того, что у неё рано пробудился интерес к поэзии и рисованию, я ничего не знаю о её раннем школьном периоде. Её удалось найти в вечно задымлённом, душном городе нескольких, помимо своего отца, человек, кто слушал бы Баха и Бетховена, у отца был друг, который поддержал интерес её к искусствам. Её отец, по выражению самой Джанис, был «тайным интеллектуалом». Он читал ей, вёл с ней беседы и многое рассказывал, пока ей не стукнуло четырнадцать, подготовив её тем самым к тому, что длится до сих пор — противоборству с конформизмом.

— Он много сделал для меня, — говорила она в интервью много лет спустя. — Он научил, нет, скорее заставил меня думать. Он старался внушить мне, что я есть такая, какая я есть. Много вечеров он провёл в беседах со мной. Самые большие события в нашей семье — когда ты выучилась писать своё имя, когда сделала первые шаги и записалась в библиотеку. Телевизор в нашем доме был под запретом.

Она не выделалась ростом, да и глаза её были на мокром месте — отличная мишень для частой среди детей жесткости и любви к насмешкам, что ещё более усиливалось тем, что она была младше на год всех своих одноклассников. Но более всего их раздражало, что она была равна им по интеллекту. Но на горе себе отставала в эмоциональном плане.

101

Остракизм и общественное неприятие только усилилось в старших классах. В четырнадцать она увлеклась идеями битников, а Джека Керуака идеализировала. Иногда в особенно невыносимые моменты, преследовавшие её в старших классах, она бросалась во все тяжкие — давили рамки установленные моралью южного города: школьная уставная форма, белые носочки, тупоносые туфли на широком низком каблучке, обязательные блузки и юбки ниже колен — она протестовала, одеваясь по своему желанию и распуская волосы — единственно–возможная позиция пре–хиппи–крестоносцев. Ей не было необходимости, что–то менять особенного в своём облике. Её шикарные густые спутанные волосы одни делали её естественной, когда ей хотелось выглядеть похожей на битников, и по утверждению её отца, она была единственным в их городе из первых революционеров, далёких ещё до законодателей мод. До Порт—Артура эта волна докатиться только к концу шестидесятых.

В довершении её выходящего за все рамки поведения и стиля, она отчаянно сквернословила. Неслыханно в середине–конце пятидесятых!

«Она была своенравным ребёнком, — рассказывает её отец, — дикаркой, непохожей на остальных детей».

Она во всех начинаниях опережала своих одноклассников. По рассказам её отца и судя по тем её работам, которые мне приходилось видеть, она обладала заслуживающим вниманием талантом, особенно ей удавались пейзажи и картины на религиозные темы. Не сомневаюсь, она пробовала писать всё и всех. К сожалению страсть к холсту и маслу лишь на время отдаляло её от того что происходило в школе.