Евмен Доломан - На безымянной высоте

— Видно, прошел первый испуг, теперь заговорила спесь, — презрительно усмехается Спивак.

— Обойдемся и без их консультации, — громко заявляет Орлов. — Вот подойдут наши артиллеристы или оружейники — разберутся что к чему.

Байрачный приказывает прочесать дворы с обеих сторон улицы и занять оборону в конце квартала. Фронтом — к центру города. Идем, прислушиваясь к наступившей тишине. Правда, справа, в нескольких кварталах отсюда, идет бой. Часть наших «тридцатьчетверок», первая рота автоматчиков, взвод пэтээровцев и взвод «станкачей», которым снова командует Чопик, наступают на Высокий Замок.

— Пока не очистим его от фашистской нечисти, — говорит Спивак, — не пробиться к вокзалу ни на шаг. Будут бить, гады, с той высоты нам в спину. Ведь Высокий Замок, наверное, потому так и зовется, что стоит на самом высоком месте во Львове…

— А почему комбат забрал «станкачей» от нас? — посматриваю на Спивака.

— Капитан Походько держит этот взвод как свой резерв и бросает туда, куда считает необходимым.

— Ребята, идите сюда! — неизвестно к кому обращается Володя Червяков.

Подходим. Возле водосточной трубы стоит кадка, полная воды. Владимир черпает из нее каской дождевую воду и моет сапоги. Мы скручиваем пучки из травы, растущей вдоль невысокой ограды, и тоже моем свои кирзовые. Вскоре подошел Орлов с несколькими ребятами.

— Будет ругать нас хозяйка за дождевую воду, которую мы вычерпали, — отзывается Спивак.

— Если бы только и горя было ей за всю войну, что вычерпана вода из кадки, — отвечает весело Вадим Орлов. Льет воду на сапоги, и снова слышен его бас: — Наверное, продырявились мои модные, уже и в них водица…

— Это, наверное, не вода, а то, что захватил еще из подземелья, — смеется Володя Червяков. — Теперь оно разбавилось дождевкой да и чавкает… Если бы у тебя были не портянки, а носки, можно было считать их за БэУ, наверное, уже второй категории.

— Какая же тогда первая? — интересуется Орлов.

— По флотской классификации их даже три, — охотно отвечает Червяков. — Первая — это когда, сняв носки, подкинешь их вверх — и они прилипнут к потолку… Вторая — если, не снимая их, можно обрезать ногти на ногах. А третья — когда можно снять носки, не снимая ботинок…

— Остроумный народ эти морячки, — смеясь, замечает Кумпан. — Видишь, что выдумали… Хотя у самих такая чистота, что можно позавидовать. Как у молодой хозяйки-чистюли…

— Чего это вы тут зубы скалите! — появляется, будто из-под земли, Байрачный. — Под носом у противника клуб веселых развлечений устроили. — Увидев вымытые сапоги, уже тише буркнул: — Лоск будете наводить потом. А сейчас — марш по своим местам!

Выходим на улицу и слышим, как он, хлюпая водой, трет пучком травы свои хромовые сапожки.

Нас догоняет взвод Расторгуева и наши пулеметчики. Следом за ними, позванивая траками гусениц о мостовую, ползут «тридцатьчетверки». Выходим в конец квартала, но перейти улицу, что пролегает поперек, невозможно. Огонь пулеметов противника преградил нам дорогу. Трассирующие ударяются о мостовую и, взлетая вверх, так пронзительно свистят, что даже в душе екает. Прижимаемся к стенам, выискивая любой выступ, только бы не продырявила тебя эта огненная шальная оса. С тяжелым свистом проносятся снаряды. Танки становятся под ветвистые деревья — если не для защиты, то хотя бы для маскировки.

Губа выскочил было даже за угол дома по улице, которая простреливается, вскоре возвращается:

— Чтоб их холера забрала, еле выполз из закоулка. Там лишь согнувшись в клубочек можно сидеть, но ни стрельнуть, ни разогнуться не дает — так и сечет вражина по ступеням, за которыми я пристроился…

— Тебя же туда никто и не посылал, — говорю ему, — сам полез…

Позднее он вдруг заорал, ощупывая себя со всех сторон:

— Нет фляги! Четыре дня не употреблял, все берег, чтобы после освобождения Львова хорошенько выпить, — и на тебе… Не иначе как там, около ступеней, осталась. У нее же простой крючок, без застежки. Когда сидел, наверное, соскочила с ремня…

— Утром пойдем в наступление, тогда и заберешь ее, никуда она не денется, — успокаивает его Орлов.

— Э, нет! Могут подобрать немцы, ведь им добраться туда запросто, — печалится Николай.

— Тарас Бульба даже трубку не захотел оставлять врагам, — подзуживает его Володя Червяков. — А это же фляжка, да еще не пустая…

Я толкаю Володю, мол, помолчи, и говорю Николаю:

— Не смей рисковать из-за нее!

Но это, оказывается, не подействовало… Губа, выждав момент, когда я направился к другому отделению, метнулся за угол дома на улицу, которую огнем контролировал противник.

— Вот сумасшедший! — выкрикивает Орлов. — Уж как упрется — не оттянешь, не уговоришь.

— Видно, еще с пеленок метили его в единоначальники, — подавляет иронию Червяков. — Характером удался, но больше ничем.

Через несколько минут возвращаюсь, а Губы нету. Вскоре видим: он по-пластунски ползет по мостовой возле бровки тротуара. В правой руке, когда он выбрасывает ее вперед, булькает жидкость во фляге. Немцы ведут интенсивный заградительный огонь. Пули, ударяясь о выпуклую середину мостовой, рикошетят над Николаем. Вот он повернул на нашу улицу. Еще не поравнявшись с нами, вскочил на ноги и двумя прыжками оказался в защищенной зоне. Упав, ойкнул, бросил флягу и сунул руку за голенище:

— Немного царапнула икру, немчура проклятая…

— Значит, допрыгался, дуралей! — в голосе Орлова — и гнев, и сочувствие. — Ну, теперь топай к санинструктору, к Тамаре, пусть перевяжет. Будешь отдыхать в санпункте… пулеметчик…

— Никуда я не пойду! — сквозь зубы, будто даже с присвистом, выдавливает Николай и начинает рыться в своем захудалом вещевом мешке, где только солдатский котелок выпячивается острыми тугими ребрами.

— Тоже мне Бульба нашелся! — не утихает Орлов. — Гонора до черта, а в башке ветер свищет…

В это время Губа достал индивидуальный пакет.

— Возьми, Володя, — смотрит на Червякова. — Да забинтуй туго-натуго, оно и засохнет к утру, как на собаке.

Червяков становится около Николая на колени, разворачивает пакет.

— Если бы голенища были уже, может, и не попало бы, — шутит.

Ребята смеются, и Николай, сдерживая боль, тоже улыбается.

Узенькие улицы и переулочки древнего города затрудняют маневрирование автоматчиков, а о танковых подразделениях нечего и говорить. «Тридцатьчетверки» продвигались этими каменными коридорами, как лодки по шлюзам — ни разойтись, ни развернуться. К тому же за каждым углем здания, на каждом перекрестке подстерегали, притаившись, «тигры» или «фердинанды». Нужно было подкрадываться незаметно, бить без промаха, чтобы выйти победителем.