Ларри Симс - Дневник Гуантанамо

Все это время я отказывался рассказывать о том, в каких условиях меня содержали, что Эми и ее босс понимали и уважали. Я не хотел говорить, во-первых, потому, что я боялся возмездия, во-вторых, потому, что я скептично относился к желанию государства решать проблемы как следует, и, в-третьих, потому, что в исламе принято доносить свои жалобы до Бога, а не раскрывать их людям. Но Эми продолжала терпеливо переубеждать меня. Более того, она объяснила мне, что обязана сообщить своему начальству о любом нарушении содержания, допущенном ее коллегами.

После тщательного обдумывания вариантов я решил поговорить со специалистом Эми. Выслушав меня, она привела полковника Фореста, который попросил всех охранников выйти и затем задал мне несколько вопросов о моих проблемах. Полковник Форест предусмотрительно хотел избежать утечки и распространения моей истории. Я не знаю, что случилось после этого, Министерство обороны провело нечто вроде внутреннего расследования, потому что меня еще не раз допрашивали обо всем этом [130].

— Ты очень смелый парень! — говорила мне Эми, когда речь заходила о моей истории.

— Я так не думаю! Я просто люблю покой. Но я знаю наверняка, что люди, которые пытают беззащитных заключенных, трусы.

Я всегда пытался сменить тему разговора и поговорить о чем-то другом. Но специалист Эми и ее босс провели много времени, допрашивая меня о жестоком обращении и о тех, кто к этому причастен. Их обоих интересовало поведение ФБР. Эми не нравилось, что агенты ФБР и юристы приходят извне, и мне показалось, что она мечтала нарыть что-нибудь на них. Но я сказал им, что ФБР не пытало меня. Я рассказал им историю так, как смог. Но я очень боялся последствий, потому что знал, что участвовавшие в пытках все еще имеют полную власть над ситуацией.

Вскоре после этого Эми уехала на три недели.

— Я уезжаю в Монреаль со своим товарищем. Расскажи мне об этом городе.

Я рассказал ей все, что помнил о Монреале, но сказать я мог совсем немного.

Специалист Эми едва успела переодеться после возвращения, прежде чем навестить меня. Она была искренне рада видеть меня снова, и я тоже был рад. Эми сказала, что ей понравилось в Канаде и что путешествие было удачным, но, кажется, в Гуантанамо она чувствовала себя счастливее. Она устала после дороги, поэтому только заглянула, чтобы узнать, как у меня дела, а потом ушла.

Я вернулся в камеру и написал Эми следующее письмо:

Привет, Эми, я знаю, что ты была в Канаде со своим парнем, и я понимаю, что вы просто пытались хорошо провести время за пределами Гуантанамо. Я всего лишь заключенный, неудача которого привела его к тебе: я не выбирал, знать ли мне тебя, работать ли мне с тобой. Я пытаюсь извлечь все возможное из этой неприятной ситуации, и, признаюсь тебе, для меня это настоящий вызов. Мне от тебя ничего не нужно; я концентрируюсь только на том, чтобы сохранить рассудок. Я не знаю, почему ты думаешь, что мне есть дело до того, что ты делаешь за пределами тюрьмы. Я не спрашивал тебя о поездке, но я не люблю, когда мне врут и держат меня за идиота. Я на самом деле не знаю, о чем ты думала, когда придумывала эту историю, чтобы сбить меня с толку. Я не заслуживаю такого отношения. Я решил написать тебе вместо того, чтобы сказать лично, чтобы у тебя была возможность обдумать все и не заставлять тебя быстро придумывать отговорки. Более того, тебе не нужно давать мне какой-либо ответ. Просто уничтожь это письмо и считай, что его никогда не было.

Твой верный Слахи

Я прочитал письмо охранникам перед тем, как вручил запечатанный конверт Эми и попросил ее не читать письмо в моем присутствии.

— Какого черта? Откуда ты знаешь, что Эми была со своим парнем? — спросил меня дежурный охранник.

— Сердце никогда не обманывает меня!

— Это бред какой-то. И вообще, какого черта тебя это должно волновать?

— Если вы не можете сказать, была ли у женщины близость с мужчиной, вы никакой не мужчина, — сказал я. — Мне плевать, но я не одобряю, когда Эми или кто-то еще пытается манипулировать моим чувством собственного достоинства и играет со мной, особенно, когда я в таком положении. Эми, может, думает, что я ранимый, но я сильный.

— Ты прав! Это хреново.

Эми пришла ко мне на следующий день и во всем созналась.

— Прости меня! Я просто подумала, что у нас близкие отношения и тебе будет больно, если ты узнаешь, что я уехала с моим парнем-врачом и наслаждалась Монреалем, пока ты торчал здесь, — грустно сказала она.

— Во-первых, спасибо за то, что ты пришла. Я просто запутался! Ты думаешь, я хочу отношений с тобой? Я не хочу! Ради всего святого, ты христианка, которая участвует в войне против моей религии и моего народа! Кроме того, я не знаю, сколько еще времени проведу в этой тюрьме.

После этого разговора Эми часто пыталась сказать мне, что, по ее мнению, ей не следует продолжать работать в моей команде следователей. Она боялась, что я больше не буду сотрудничать с ней или с полковником Форестом. Но я никак не отреагировал на это. Я сделал своими руками браслеты и передал их ей, Форесту и всем, кто мне нравился и кто помогал мне все это время.

— Мы жаждем получить от тебя информацию, — сказал Ричард Зулей, когда впервые встретился со мной.

Так и было: когда я прибыл в лагерь в августе 2002 года, большая часть заключенных отказывалась сотрудничать со своими следователями.

— Слушайте, я рассказал вам свою историю уже миллион раз. Теперь вы можете отправить меня либо в суд, либо на свободу, — говорил каждый из них тогда.

— Но в твоей истории есть противоречия, — отвечали следователи, имея в виду «ты лжешь».

Каждый заключенный, которого я знаю, как и я, думал, прибыв на Кубу, что его ждет обычный допрос. После допроса ему должны выдвинуть обвинения и отправить в суд, который решит, виновен он или нет. Если его признают невиновным или правительство США не выдвинет обвинений, его отправят домой. Всем это казалось логичным: следователи говорили, что именно так все и будет происходить, а мы отвечали: «Давайте сделаем это». Но оказалось, что либо следователи сильно нас обманули, чтобы заставить заключенных сотрудничать, либо правительство лгало следователям, чтобы собрать информацию от заключенных.

Шли недели, месяцы, а следователи все никак не могли утолить свою жажду информации. Чем больше сведений предоставлял заключенный, тем сильнее следователи усложняли его дело и тем больше вопросов задавали. Со всеми заключенными в какой-то момент происходило одно и то же: все они уставали от беспрерывных допросов. Только прибыв в тюрьму, я принадлежал к тем немногим заключенным, которые все еще сотрудничали со следователями, но вскоре присоединился к другой группе. «Просто скажите, почему вы арестовали меня, и я отвечу на любой ваш вопрос», — говорил я.