Софья Хромченко - Добрая память

Прислуге и семьями жить дозволяли.
Когда обратился к хозяйке Матвей,
Чтобы приют семье дочери дали,
Та уж стояла с дитём у дверей.

Всё рассказал дед о внучке горбатой.
Ольга несчастную мать поняла.
На девочку было довольно и взгляда,
Чтобы понять: не исправить горба.

Но Соне об этом сказать не сумела.
Втайне хотелось с ней поговорить,
А то на здоровых детей всё глядела,
Чужих, – было трудно судьбу не винить.

Впервые коснулась боль сходная взора…
Муж жену понял. Григория взял
Возчиком [18] Человек на лошадях перевозивший груз (в данном случае товары). и семье часть коридора,
Перегородку поставив, отдал.

Ведь не селить же крестьян в гостевые!
А к слугам нельзя – места нет. (До того
Возчики в доме ни разу не жили.)
Комната добрая! Было б окно!

Василиса по-прежнему часто кричала.
«Зачем неприятности брать на себя
Чужие?» – знакомая Ольге сказала.
«Своих, что ли, милая, нет у тебя?..» –

Так Ольга продолжила мысли движенье.
Перестала знакомую ту приглашать,
В том не найдя для себя огорченья.
Знакомства нить часто случалось терять –

Печального не разумеет веселый…
Врач, осмотрев Василису, сказал,
Что краткой жизнь будет ее и тяжелой:
«Ей смерть – избавленье. Жалеть бы не стал».

Григорий с врачом тем едва не схватился:
Замахнулся, опомнился – ветхий старик…
Ходить по врачам с той поры не стремился.
Письмо родным было – души его крик.

Снова писал, что их всех проклинает,
Что не вернется. Читала письмо
Матрена Арсеньевым это, рыдая:
И внученьку жалко, и сын так… за что?!

Дочь утешала. Арсеньев был мрачен.
Сло́ва Матрене про то не сказал,
Ибо нельзя было думать иначе
Ей, но Григория не осуждал.

Резок в словах? Так оно и понятно!
Дочку угробили! Он молодец!
В столице живет. Без окна? Ну и ладно!
Зато ведь в Москве! Что ему мать-отец?

Всех он оставил. Не побоялся.
И в двадцать один! Уж под тридцать Петру,
А тот все за мать да деревню держался.
Стыдно! Не съездить ли тоже ему?

Вдруг повезет где устроиться? Груша
Родить должна в зиму. Ребенка кормить,
Коли живой будет, досыта нужно.
А как тому в школу отсюда ходить?

Нет, решено! Решено: уезжает!
В осень собрался. Простился с женой.
Та в слезы, что Петр ее оставляет.
Ей обещал: «Я вернусь за тобой».

Чрез год возвратился Арсеньев. Скучала
Груша отчаянно: письма она
Подробные, нежные мужу писала.
Дочь без него в декабре родила.

Мариной назвали, как с ним до разлуки
Условились вместе. Хоть сына хотел
Петр, боялся душевные м у́ки
Жене причинить и сказать не посмел.

«Еще ведь родит. Поглядим, кто там будет», –
Думал. В столице успел позабыть
Свои страхи прежние. Многие люди
Теряют там прошлое – так легче жить.

И он потерял. По жене стосковался,
Как и не чаял. Страшилась она
Напрасно разлук. Ею муж любовался:
Дважды родив, как березка стройна.

В девичьем приданом по сей день ходила,
Сияла в расцвете своей красоты.
Пришла к ней особая женская сила,
Разлукой дарящая боль пустоты.

От счастья их встречи жила точно в сказке.
Петр же был мрачен. «Как мне уезжать?» –
Думал в ответ на горячие ласки.
И дни по приезде взялся́ уж считать.

Таков был характер. Петра донимала:
Как он устроился? Адрес послал
Сразу – об этом вперед наказала,
Но письма короткие редко писал.

Терялась в догадках. «Живу я в подвале.
Сносно. Как только работать пошел,
Мне в первый же день комнатенку и дали.
Жаль, что работы иной не нашел». –

«Где ж ты работаешь?» – «Видел я Гришу.
Он дочь схоронил… – Закричала жена,
Заплакала. – Тише, ну, Грушенька, тише.
Она уж давно… в январе умерла». –

«А нынче октябрь! Зачем я не знала?!» –
«Твой брат никому не хотел сообщать». –
«Не болен ли?!» – «Нет, но горюет немало.
Как был у него, у меня стал бывать.

Ему теперь легче. Домой приезжает
Скоро Григория тесть. От того
Так или этак в селе все узнают –
Я слова молчать не предал своего». –

«Ах, да неважно! Какое же горе!
Езжай к моей маме. Расскажет чужой,
И будет ей это болезненно вдвое».
Наутро собрался – не спорил с женой.

«Петя! – улыбка Матрены светилась
Радостью. – Ты навестить нас решил?
Ты в отпуске?» – «Да». – «Ох, у вас уродилась
Красивая дочка! Потом будет сын!

Ты не печалься! Я к Груше бывала,
Видела внучку… Что хмурый такой?
Ах, дура! Зачем я про сына сказала?!» –
«Два раза подряд я к вам с вестью дурной». –

Сменил радость страх: «Что? С твоей дочкой что-то?
Жива?» – «Что не жить ей? Про Гришину дочь
Я…» – «Ох! – отхлынула с сердца забота. –
Про Гришину знаю! Проплакала ночь.

Потом с утра встала (еще зимой), свечку
Поставила, за упокой подала.
Отмучилась милая. Все мы не вечны.
Я девять детей схоронила сама!» –

«Откуда ж узнали?» – «Авдотья сказала –
Мать Сони. Ей сразу Матвей написал
Опосля похорон. Сватью небо послало
Хорошую мне! Гриша ум потерял!

Где это видано: он запрещает
О смерти малютки несчастной писать!» –
«Простите уж сына. По дочке страдает». –
«Грушеньке я пожалела сказать.

Откуда сам знаешь?» – «От Гриши». – «Ох, Петя!
Видел его?! Я писала ему
Дважды, а он мне хоть раз бы ответил!
Нет, не простит мне Григорий вину!

Жив он? Здоров? Мне другого не надо!
Сохрани его Бог! У тебя он бывал?
Петя, мне это такая отрада!
Друг друга держаться положено вам.

Вы же родные! А город жестокий,
Чужой… Уж за Гришенькой там пригляди!»
Глаз матери, нынче от сына далекий,
Видел мужчину младенцем, поди.

Петр, не споря, кивнул. Стол накрыла
На радостях зятю, и лишь по столу
Можно приметить Арсеньеву было
Пришедшую в дом без меньшого нужду.

«Один при мне, Петя, сынок-то остался.
Антон уж не бросит, – вздохнула она. –
Да и куда бы хромой он подался?» –
«Мать, по́лно! Судьба пощадила меня!»

Антон не любил, чтоб о нем сожалели.
К Петру вышел тот же – веселый, простой.
Петр знал: сердце друга его не задели
Кровавые бури эпохи лихой.

«Мне Лизавета дитя подарила!
Дочку! Та прелесть. Ей месяц всего! –
Тут плач по избе прокатился ленивый,
Словно как раз в подтвержденье того. –