Софья Хромченко - Добрая память

Мы Василисой дочь, Петя, назвали».
Петр смолчал, что́ он думал о том.
Спросил у Матрены: «Вы имя ей дали?» –
Кивнула: «Не мыслила я об ином.

Они так похожи! Как дочка роди́лась
Антона, то сразу пронзила меня
Мысль, что покойница к нам воротилась,
Хоть так думать – грех. Нас простила она.

Дом наш простила. Молчи лучше, Петя!
Лизавета ревела: «Не дам называть
Покойничьим именем!» Уж в сельсовете
Смирилась. Хозяйка я! Мне выбирать!

Тем паче Антон согласился…» Матрена
Вся в этом поступке приметна была –
Привыкши в семье главной быть неуклонно
Могла и обидеть без умысла зла.

«Думаешь, Лизка от дочки отходит?
Как бы не так! Всё теперь за нее
Делать приходится – глаз с той не сводит!
Да я не в обиде (ведь внучка!) за то».

Петру рассказала для Грушеньки вести
О Маше: к той сватался Миша Круглов.
Пойти бы и рада, да как быть им вместе?
Родить ей нельзя. Отец выгнал сватов.

После про всё сама Маше сказала.
И Мише. Он парень хороший. Хотя
Слышал, что с брата дитём оплошала,
Что хворая, истово рвется в зятья.

Вчера опять был. Уговаривал Машу.
Уж так ее любит! Она-то ревет,
А девка послушная. Как ей мать скажет,
Так и поступит. Осьмнадцатый год!

Петр вздохнул. Срок пришел, провожала
Груша в Москву его. Как взять с собой
Молила! Как слезы и ласки мешала!
«Подвал так подвал! Ну и что ж, что сырой!

Сгибну здесь, Петечка, – горе иссушит.
Тоска без тебя». – «Мать и дочь береги.
Может, потом буду жить где получше
И всех заберу. Хорошо ль без семьи?»

Так и уехал. Петра ожидала
Снова беременной, вспомнив потом,
Что места работы его не узнала –
Петр всегда отводил разговор.

Вернулся зимою. Письмо подстегнуло,
Что худо жене. Ему мать написать
Чужой рукой втайне от Груши дерзнула:
«Совсем плоха Груша. В живых бы застать».

Сына бранила: «Брюхатой оставил
И сбёг. Тебе Груша три года жена,
И третье дитё уж носить ты заставил.
Она работящая – всюду одна.

Жалеет меня, а ее я жалею.
Скинет ребеночка – знаки уж есть.
Неужто простить себе горе посмею?!
Бери семью в город, оставь меня здесь.

Поздно мне дом менять». Груша лежала,
Как в и́збу вошел муж. Подняться к нему
Свекровь не дала, – отругав, удержала.
Жалко и совестно стало Петру.

Жена ему: «Петечка!» – Не осердилась,
Что не послушал ее в прошлый раз.
Ребенка в утробе сберечь ей случилось –
Должно, отлежалась, а может, Бог спас.

В Бога не верила Груша. В дорогу
Скоро собрались. Отказ уезжать
Мать подтвердила, заверивши строго:
Им в городе жить, а ей здесь умирать.

«Будь счастлив, сынок!» В комнатушке в подвале
Вода, отопленье, и газ был, и свет.
Ни с ведрами мучиться тут, ни с дровами,
Ни снег убирать неизбежности нет.

Куда легче быт. Уходил муж с зарёю
И до́ ночи самой. С Мариной одна.
Даже рожать ей случилось одною –
Дома. Не в срок чуть. Легко родила.

(Девочку снова.) Дитя окрестили
Зоей – живучая [19] В переводе с греческого Зоя означает «жизнь». . В церковь потом
До новых крестин путь они позабыли –
Опасно и проку не видели в том.

(Зою крестили обычая ради,
Как и Марину.) Григорий к ним был:
Вздохнул тяжело, на племянниц он глядя, –
Образ своей дочки в сердце хранил.

К этой поре уже Соня ходила
Снова тяжелой: носить ей дитя
И горько, и страшно, и радостно было.
Муж сына теперь загадал не шутя.

Она же на дочку надеялась тайно –
Взамен чтоб умершей. И дочь родилась.
Мать была счастлива необычайно.
Григорий смирился, расстроить боясь.

Назвал Антониной – в честь старшего брата.
Скучал по Антону. Не слишком была
Соня, по правде-то, имени рада –
Всей мужней родне дочь забыть не могла.

Но с Гришей не спорила – тяжкое дело.
Ольгу позвали ребенка крестить.
Та в эту пору о сыне скорбела –
Случилось им с мужем его схоронить.

Отроку было двенадцать годочков,
Когда, простудившись, в могилу сошел –
Бессильны врачи были. Мертвая точно,
С неделю молчала мать в горе большом.

Потом на пол кинулась, в голос завыла.
(У гроба крестились все. Даже Матвей.)
Соня тогда Антониной ходила,
Свою вспомнить боль тяжело было ей.

Мать безутешную очень жалела –
Георгий Петрович забылся в делах,
Ольга ж отвлечься ничем не умела.
Страшился муж муки в любимых глазах.

«Оля, не плачь, – уговаривал, – полно!
На том свете свидимся… Кто здесь больны,
У Бога, – недуг всякий правит, – здоровы…
С Отцом мальчик наш… Нет ничьей в том вины…»

Слова эти мало жену утешали.
Второй раз родить помышляла давно,
И вдруг повезло им: ребенка зачали…
Да удержать не сумела его.

«Слишком по первенцу уж горевала, –
Мужа коря, ему врач говорил. –
Зачем обождали так времени мало?
Сын как три месяца в гробе почил!

Наследничек нужен?» – К семействам богатым
Доктор презренье питал про себя
И не сочувствовал сердцем утратам.
«Как Бог дал… Родить вновь хотела жена». –

«А ум вам зачем?» – Про их с первенцем горе
Не знал врач. Георгий Петрович глядел
На лицо без кровинки, угасшее, Оли
И, молитву творя, у постели сидел.

Творцу благодарен он был, что живая.
«Рожу еще», – голос жены прошептал. –
«Нет, в третий раз рисковать не желаю.
Нам скорбь не напрасно Господь снова дал.

Видно, не можем здоровых детишек
Произвести. Ты пойми уж меня:
Страшно мне, Оля, кого народишь ты». –
Беречь жену бремени стал как огня.

Тяжкие горести очень сближали
Ольгу и Соню – обе с детьми
Больше, чем радости, скорби узнали,
И обе несчастных в земле погребли.

Кому и расскажешь-то, кроме друг друга,
Что всякое дитятко можно любить,
Привыкнув, его не стыдиться недуга,
И как тяжело, хоть и крест, хоронить?

Соня найти, себя помня, умела,
Одолев души робость, такие слова,
Что Ольги Ивановны сердце согрела,
И в просьбе ей та отказать не смогла.

Вперед не подумала Соня, что сила
Немалая воли и сердца нужна
Стать крестной, едва свою кровь схоронила.
Это ж какой доброты быть должна!

Об этом сказала. Услышала: «Соня,
А я на твою теперь дочку гляжу
И меньше своей даже чувствую боли.
Муж отойдет горя, тоже рожу.