Софья Хромченко - Добрая память

Сам был такой. Вскоре пара венчалась –
Матрена велела. (За день до того
Без праздника, тихо, семья расписалась.)
Увез Машу муж. Как жалел он ее!

Во всем помогал ей. Когда утвердилась,
Что матерью станет, то Груша взяла
В город сестру – кабы что не случилось.
Едва ль не сиделкой при Маше была.

К этой поре Соне с Гришей уж дали
Комнату: в двадцать седьмом проходить
В Москве по богатым чиновники стали:
Смотрели, как слугам приходится жить.

Уже власть довольно заметно клонилась
К отходу от нэпа. Расправятся с тем,
Кто нынче богат, – это чувство носилось
В воздухе вновь; понять всякий умел.

Георгий Петрович не оказался
Дома, но Ольгу предупредил:
Будут ходить. Сам Матвей вызывался
Всё показать: не завхоз ли он был?

Но Ольга ответила: «Вздор! Мне бояться
Нечего!» Смело одна повела
По дому комиссию. Было придраться
Не к чему: сытно прислуга жила.

У всех были комнаты – чисто, красиво.
Соня не думала и выходить:
Она – не прислуга. Для дочери шила,
Когда к ней вошли. Перестала тут шить.

Вошедшим всем прямо в глаза заглянула.
Встала. «Кем служите?» – «Я не служу», –
Хотела ответить, но Ольга качнула
Вдруг головой: «Я сама расскажу.

Швея моя. Муж ее – возчик». (Шофером
Григорий работал уже второй год
В таксопарке.) – «Неужто живут в коридоре?
Окна нет! Не стыдно? Тесните народ!

Ну, ничего! Ваше кончится время.
Ребенок один?» – «Был сынок. Умер». – «Смерть
В подобных условиях – это явленье
Закономерное! Больше не сметь!

Получите комнату», – Соне сказали
С улыбкой сочувствия. Видно, ее
Жертвой хозяев скупых посчитали.
Ответить она не могла ничего.

Так и стояла, не шевельнувшись.
Вышли. Отборный послышался мат.
Ушли. Матвей глянул им вслед, чертыхнувшись.
От злости был даже за дочку не рад.

«Спасибо вам, барыня», – той поклонился.
Соня заплакала. – «Что ты! Не плачь!
Если б не вышло, мой муж бы сердился.
Он сам наказал: “Куму с Гришей не прячь.

Жилье давать будут, но только прислуге,
Углом обездоленной”. Как не помочь,
Сама посуди, своей было подруге?
Тем более крестница мне ваша дочь!» –

«Ольга Ивановна!» – Соня хотела
Еще что-то молвить, но слов подобрать
Она, онемев, в тот момент не умела. –
«Нагло себя позволяли держать.

Барыня, как вы такое стерпели?!» –
Матвей возмущался. – «Подумаешь! Сброд!
Матвей Власыч, полно тебе, в самом деле!
Ты ж большевик! Погляди свой народ».

Матвей не ответил. Сказал всё как было
Барину, только одно умолчал:
Про мат – не расстраивать Ольга просила.
Был тот доволен: не зря подсказал.

«Пусть твоя дочка в Москве остается, –
Промолвил Георгий Петрович. – Оно
Мало ли как жене в жизни придется…»
Матвей слишком понял, вздыхая, его.

Откуда и взялся такой добрый барин
Среди тьмы тьмущей сволочи?.. В доме большом
Соне с Григорием комнату дали.
Те были, как в сказке, счастли́вы жильем.

Комната светлая. Жили в квартире
Всего две семьи. Услыхав два звонка
(К соседям один раз, к ним дважды звонили),
Григорий открыл дверь. «Ох, Маша плоха! –

Груша воскликнула прямо с порога.
Был день воскресный. – Забрали родить.
Коли жена твоя верует в Бога,
Так прикажи ей о Маше молить!

Может быть, если уж Соня попросит,
То всё обойдется. Не верю в Него,
Но как Он вдруг есть, верно, с Маши не спросит,
Коль та ей простит смерть дитя своего».

Соня молчала. В каком они веке,
Что рядом чужие, – забыла сестра
Гриши про всё. О родном человеке
Просила. Тяжелый ей крест принесла.

Первая мысль: «Туда Маше дорога –
В смерть. С дитём вместе». Хотелось просить
Радостным сердцем об этом у Бога,
Чтобы за дочку ее им не жить.

Мысли той злобной сама испугалась.
Молитва не шла в ум. И все-таки вдруг
Соне как будто на миг показалось,
Что Маша не враг, а потерянный друг.

Хлынули слезы. Тут Груша простилась
И, прежде чем кто-то успел отвечать,
Дверь затворив, быстро и́з виду скрылась –
Ходить не умела, умела бежать.

Порывистость ей даровала природа.
Соседи Архиповых между собой
Переглянулись сердито и гордо –
Не повезло их соседу с сестрой.

Ребенок родился благополучно.
Мальчик. Назвали Андреем его.
Григорий, отсутствием вести измучен,
Сам был к Арсеньевым. Ждали того.

Маша сама ему дверь отворила
И обняла. «Как она родила?» –
Соня у мужа не сразу спросила. –
«Мальчик. Не жалуется. Жива».

Соня в ответ ничего не сказала.
Миша работать пошел на завод,
И скоро семья новоселье справляла.
Двадцать седьмой канул в прошлое год.

В двадцать восьмом сперва жили спокойно.
Соню в детсад взяли вдруг как швею.
(Платили там и относились достойно.)
Нуждались в деньгах, муж смолчал потому.

Тонечка в ясли, потом в сад ходила.
Славная девочка. Дети росли
И у других. Вместе весело было.
Родство с Машей памятью крови спасли.

Матрена у дочери младшей бывала
Часто; чтоб Маше полегче с дитём,
Мать жизнь надво́е свою разрывала,
Впрочем, почти не жалея о том.

Надо так надо. Арсеньевым дали
Комнату новую: жили они
В доме другом, и уже не в подвале.
На сына питать вновь надежду могли.

Но родилась третья дочь – Алевтина.
Только Григорий Петра понимал,
Как жаждал мучительно тот иметь сына,
Хоть дочкой расстройства не признавал.

«В другой раз, – мечтал Петр, – будет удача!»
Работы Петра так не ведал никто.
Даже жена всё гадала, что́ значит
Упорное это молчанье его.

А может, и нет тайны? Просто закрытый,
Замкнутый? Петр представить умел
Секрет, где не надо бы, – жизнью он битый.
Давить, чтоб открылся, никто не хотел.

Да и без то́лку. «Рабочий? Аль служба?
Какая?» – старалась проведать жена. –
«Служащий». – «Службы твоей знать не нужно,
Что ль, никому? Не болтливая я!» –

«Груша, не то! Ну зачем волноваться
Тебе о работе моей? За детьми
Следи. Не хочу дома службы касаться.
Волю рассказывать только возьми!

Я ж тебя знаю: ты всё допытаешь.
Шаг за шагом». – «Чем худо?» – «Потом подведешь
Меня: брату, сестре аль чужим разболтаешь.
И мне цена будет, работнику, – грош.