Софья Хромченко - Добрая память

О муже моем угадал: «Он хороший,
Добрый. Плохому б тебя не отдал».
Что сло́ва отцовского в юности больше?
Себе в моем браке корысть не искал.

Учитель до гроба был. Мы просто жили». –
«Прислуга, наверное, всё же была?» –
«Какая прислуга? Старушку кормили,
Чтобы по дому она помогла.

«Выходи за купца! – первой мне толковала.
На кухне меня научила всему.
От отца не пошла, хоть ее зазывала. –
Зачем я на старость в чужой дом пойду?»

Мой муж с уваженьем к отцу относился.
Родные его, мной стыдясь упрекать,
Молчали сначала. Когда ж сын родился,
Каждый счел долгом мне в спину сказать:

“Зачем же не взял ты купеческой дочки
С приданым хорошим, и чтобы ее
Все предки известны здоровьем уж точно!” –
Сын умер у нас, а всё больно одно!

Я ничего мужу дать не сумела!» –
«Все ль живы, кто словом меж вами стоял?» –
«Не знаю. Родня уезжать не хотела
Его, как и мы. Один деверь пропал.

А остальные в Москве. Разорились.
Муж всем помогает. Давно ль перед ним
Гильдией первой иные хвалились?
(Муж во второй всю жизнь скромно пробыл.

До первой немного ему не хватало.)
Теперь молчат, Соня. Уж нынче не старь!
Родни у супруга известной немало.
Брату его титул дал государь!

С такими, как я, никогда не венчались
Купцы из их круга». – «Ваш муж именит
Без титула – родом своим. Вы остались
В России на смерть!» – «Твой отец говорит?

Меня тоже партией нагло пугает.
Он агитатор был? Мне рассказал.
На память из Ленина даже читает!
Тот, кажется, очень недурно писал.

Есть смысл». У Сони душа замирала
Близ Ольги Ивановны. В жизни своей
Она никого никогда не встречала
Хотя б отдаленно сравнимого с ней.

Дело тут было совсем не в достатке:
Ольга и внешне изящной была,
И внутренне тонкой. Узнала порядком
Горя, а злобы не обрела.

Тургеневский дух! Совершенно разнилась,
К счастью для Сони, она от того,
Какой богача жена прежде ей мнилась.
Хотелось сберечь от несчастья ее.

«Нельзя вам в России. Езжайте». – «За что же?» –
«Таких, как ваш муж, и оставили жить
Еще до сих пор, потому что он может
Помочь производство стране возродить.

После упадка, после разрухи
Чтобы скорее страну поднимать,
На время позволено в частные руки
Заводы и фабрики передавать.

А как станет легче, так всё возьмут снова.
В красной России ведь судят людей
По прошлому, роду, и негде другого
Взять вашему мужу. Езжайте скорей!» –

«Но если на выезд подаст заявленье
Мой муж, то не будет ли то означать
Советского строя его отторженье?
За это лишь могут арестовать». –

«Рискуйте! Другого к спасению нету
Пути». – «Всё оставить, где по́падя жить…
Вдали от родных, от могил?» – Без ответа
Остался вопрос. Что уж тут говорить?

Ольга отрезала: «Кроме России,
У нас дома нет. И спросить уж позволь:
Если б уехали мы, где б вы жили?» –
«Нам смерть не грозит. Это важно не столь».

Ольга окинула ласковым взором
Свою собеседницу: «Если бы я
Не знала отца, тебя пло́дом позора
Крестьянки от барина счесть бы могла.

Барин не баловал в вашей округе?
Ты на крестьянку не схожа лицом,
У тебя тонкие белые руки…» –
«Только отец мой мог быть мне отцом». –

«А ему?» – «Барина мы и не знали
В лицо своего. Отходила земля
То одному, то другому. Бывали
К нам управленцы и то не всегда.

Глушь! Как хотели крестьяне, так жили
Еще в крепостных. Лишь платили оброк.
Когда по реформе освободили,
Ценность свободы понять редкий мог.

На промысел прежде и так отпускали,
А уезжать насовсем не хотел
Никто. Нет оброка – платеж навязали
Всем выкупной, кто землею владел.

Оброк даже легче был. Только из книжек
Я и узнала, как мог дворянин
На землях своих показать, что он низок, –
Миловал Бог понять это родным». –

«Неужто ни разу не продавали?
И не секли?» – «Нет. Рассказывал дед
Власий, однажды двух братьев прислали.
Наш барин их выиграл в карты». – «О нет!» –

«Сам ставил собак». – «Ужасающе, Соня!
Против людей!» – «Не хотели венчать
Потом дочерей с ними – племя чужое,
И дико казалось людей проиграть.

Будто виновны. А юноши-братья
Были собою приметны, сильны.
В храм оба невест повели без согласья
Отцов. Знал священник, на тех нет вины.

Потом прижились. Вы представьте: мой свекор
(От мужа узнала об этом лишь я),
Одному из них внук! А я в детстве далеком
Рассказ этот байкой считала сама.

Не верилось: как это могут быть люди
Проиграны!» – «Ну, от дворян чего ждать! –
Ольга ответила. – Больше не будем
О неприятном с тобой толковать…

Смысла в том нет. Ты же вот не робеешь
С твоею наружностью, хоть объяснить
Каждому род свой едва ли успеешь.
По виду теперь тоже могут судить.

Не хочется в страхе жить?» – «Ох, извините,
Ольга Ивановна»… Год миновал.
С собою принес он немало событий:
Григорий шофером такси уже стал.

Конкурс большой был в Москве, отобрали
Самых достойных: чтоб сила была,
Грамотность, чтобы в роду все крестьяне, –
Один таксопарк на Москву был тогда.

В том же году родила Соня сына:
Григорий был счастлив, но радость его
(Александром назвали) сменила кручина:
Умер младенец. Пойми от чего!

Снова ребенка они хоронили.
Помимо Матвея у гроба тогда
Только Арсеньевы с ними и были.
Соня рыданий сдержать не могла.

Даже Григорий, и тот не стеснялся
Слез на глазах. Кого нынче винить?
Смерть берет тех, кто ей люб показался.
Тщетны попытки ее объяснить.

Письмо написал он домой. Прочитала
Матрена и долго молилась потом.
Григорий звал в нем ее «мамочка», «мама» –
Горькая весть обернулась добром.

Скучал по ней Гриша. Эх, город проклятый!
Жил бы он близко – прижала б к груди!
Гриша простил. Чего боле ей надо?
К Маше пошла: «Хочешь замуж? Иди.

Рожай, коль Бог даст. Ничего мы не знаем –
Кому когда срок и какая судьба». –
«Мама, да верно ли?!» – «Благословляю.
Брат твой простил и меня, и тебя».

Маша тут в слезы. Тотчас побежала
К Мише Круглову. Давно ждал ее.
Матрена три года его прогоняла,
А он выжидал и ходил все равно.

Любил Машу крепко. Он был простоватый,
Но добрый и верный. Прокофий судил,
Что Русь на таких вот крестьянских ребятах
Только и держится. Дай Бог им сил!