Софья Хромченко - Добрая память

Тайны тут нет, а молвы бы не надо». –
«Я обещаю со всеми молчать». –
«И не проси». – «Ну, скажи мне хотя бы,
Что детям я буду твоим отвечать!

Они ж скоро спросят!» Ей Петр ответил
Серьезно и вдумчиво, глядя в глаза: –
«Что я коммунист, расскажи нашим детям». –
«А больше им знать об отце и нельзя?

Стыдишься чего-то?» – «Не будут стыдиться
Меня мои дети – я слово даю!
Пришлось бы коль совестью мне поступиться,
Кормил бы богаче я, Груша, семью.

А ты до зарплаты моей занимаешь
В долг у соседей». – Смутилась жена: –
«Я думала: ты никогда не узнаешь».
Семья очень просто их, скромно жила.

Так жили и многие. Знала, что нету
Резона на мужа за тайну роптать:
На деньги Петра были сыты, одеты.
Ей вправе служебное не доверять.

По ней, Петр с ролью кормильца справлялся.
И матери деньги своей посылал.
(Гриша послать бы хоть раз догадался!
Видимо, мать до конца не прощал.)

Матрена ж у Гриши вовек не просила
Помощи. Было отрадно: вернул
Бог ей хоть тень любви прежней от сына.
Нельзя же мечтать, чтоб всё вспять повернул!

Горе осталось. Обида осталась.
Бывала у сына в Москве. Соня с ней
Почтительно внешне, но сухо держалась.
Свекровь извиняла холодный тон ей.

Соню она все равно находила
Хорошей женой. У Авдотьи просить
В долг денег, Прокофия втайне, ходила.
Авдотья велела о долге забыть.

Сватье́ была рада помочь. Помогала
Всем, кто попросит, – Матвей посылал
Довольно, чтоб денег с избытком хватало, –
За службу порядочно тот получал.

Авдотья Матрену ни в чем не корила –
Случай был с внучкой трагичный. Вины
Сватьи ничуть в нем не находила,
В чем сразу сказалась. Дружили они.

Со стороны дружба странно гляделась:
Матрена дородной и крепкой была,
Не по летам. Говоря, что хотелось,
Мужу, зачинщицей ссор их слыла.

Авдотья была женой нежной и кроткой.
Худая, с измученным, добрым лицом.
Знала она о неверности горькой
Матвея, того не сочтя подлецом.

«Одному в Москве тяжко», – сватье́ говорила.
Чуяла сердцем измену. Узнать
Не довелось ей соперницы имя. –
«Вздумал бы мой мне когда изменять!

И что, что далёко муж служит?! – вскричала
С гневом Матрена. – Жена-то дана
Богом навек одна! Церковь венчала!» –
«Матвей – атеист». – «Оттого и беда!

Много теперь развелось атеистов.
Совесть забыли! Прокофий глядел
Смолоду бабу одну. Взяла хлыст я!
Долго на улицу выйти робел!» –

«Ты… по лицу его что ль?» – «А то что же!
Пусть бы он шел к ней красивый такой!
Брюхата была я в ту пору. Построже,
Надо с мужьями». – «Матвей люб мне мой». –

«А мне мой не люб?! Жизнь отдам без огляда,
Но допустить не смогла до греха!
Всю жизнь мне божится с тех пор, что отрада
Одна у него. Ты уж больно тиха.

Я бы Матвею такое сказала! –
Авдотья лишь гневные речи ее
Слушала, вздохи роняя; молчала. –
«Не хвораешь, Авдотья?» – «Да нет. Ничего…»

Сама втихомолку давно уж болела.
Редко бывавшего к ней, огорчить
Мужа собою никак не хотела.
(Матвей не умел в ней болезнь различить.)

На Авдотье хозяйство, изба была, дети.
Смиренно несла она ношу свою,
Болей в спине не решаясь заметить
Вслух. Зачем молвить об этом? Кому?

Никто не поможет! Потом хворать стала
По-женски. Тут возраст – понятно. Матвей
Не мог угадать, отчего тосковала,
Глядела тем горше, чем будто нежней.

Мужу она всё безмолвно простила
И только украдкой в невольных слезах
Подушку беззвучно ночами мочила.
Во взгляде ее боль теснилась и страх.

Однажды она не сумела подняться.
Дмитрий поехал в Москву – известить,
Что помирает, далекого братца,
Да и в Москве чего нужно купить.

«Как помирает?!» – Матвей, не умея
Поверить известию, спрятал глаза. –
«Да говорю тебе!» – «Нет, я не верю!» –
Ему было ехать тот час же нельзя:

Георгий Петрович в отъезде, супругу
С собой взял: сама упросила его,
Хотя и зима. Стало им друг без друга
Недели не жить, как на грех. Вот чудно́!

Неделю спустя обещали вернуться,
Но задержались. Нельзя без господ
Службу бросать. Как назад обернутся,
Так в этот же день просить отпуск пойдет.

Барин отпустит. Ну, к Соне был дядя.
Сказал ей о матери: «Ехать должна
Хоть ты на село. Уж поверь, Христа ради:
При см е́рти Авдотья! Ты маме нужна!»

Соня поехала. Отпуск той дали –
Ее пожалели. Ах, сколько лет жить,
Столько поездки прощальной той к маме
До мелких подробностей век не забыть!

Мать очевидно уже умирала.
«Рак матки», – сказал Соне врач молодой.
Он только приехал в село. Вдохновляла
Его сперва мысль: с любой сладит бедой!

Людям поможет! А как помочь? Нету
Лекарств никаких. «Тут бы опий, – вздохнул. –
Да где взять? Хотя бы позвольте совет вам, –
Участливо Соне в глаза заглянул. –

Рак по наследству идет. Берегите
Себя. Если что-то встревожит вдруг вас
По женскому делу, к врачу приходите
Сразу. А мать вам никто бы не спас…

Простите меня… Я зайду». Не терпела
Уж боли Авдотья – кричала. Избу
Сковывал страх. Соня тихо ревела
Ночью в подушку: за что? Почему?

Плакали дети. Заботы хозяйства
Легли все на Соню. Неделя прошла,
Другая. Врач был. Помог Соне с участьем
(Иного не мог): наколол ей дрова.

Мороз стоял крепкий. Метель злобно выла.
К колодцу (один был в селе) за водой
В снегу по колено на тот край ходила.
Взмолилась однажды: «Скорей бы домой!

Ненавижу село! Помоги же мне, Боже:
Коль Твоя воля, чтоб маму забрать,
Дай легкую смерть поскорей ей. Не может
Она сносить боль, и ничем не унять.

Избавь нас от муки!» Опомнилась Соня
От ужаса, что пожелала она
Матери смерти, но в тот же день вскоре
Мать, впав в беспамятство вдруг, умерла.

Скорбело село. Барин в дом воротился
В конце декабря с женой. Было решил
Матвей, что в бега за границу пустился,
Ан нет! Он Матвея домой отпустил.

Вернулся в село Матвей. В доме лежала
На лавке Авдотья. Омыта была,
Одета для по́хорон. Мужа встречала
Красивой, но мертвой, отмучась, она.

Заплакал. Ее в тот же день хоронили.
Сурово глядела старшая дочь
На отца – его слезы не жалки ей были,
Да и не знала, чем может помочь.