Софья Хромченко - Добрая память

Дочки хозяйство вели. Понемногу
Привыкли справляться. Месяц, другой
Прошел. Не умеющий жить одиноко,
Матвей думать стал, чтоб сойтися с иной.

Хоть и зарекся недавно жениться,
Очень уж тяжко пришлось одному!
Не к кому даже во сне прислониться.
Выбрал далекую кровью родню.

Степанида Матвея давно полюбила –
Еще как женат был. Глазами за ним
Жадными, горькими молча следила,
Когда на селе случай встречу дарил.

Она никому ничего не сказала
О чувстве своем. Безнадежной ее
Старою девой округа считала:
Косили заметно глаза у нее.

Кабы еще на войне не убили
Стольких мужчин, при нехватке невест,
Может, изъян бы ее и простили,
Но при избытке, безмужье, – той крест.

Смирилась с судьбой. Мало знала Матвея.
Росла – далеко был. И что ж что родня?
Тридцатилетнюю деву жалея,
Ей улыбался, встречая, всегда.

Было достаточно этой улыбки…
Родители померли. К брату пришел
Степаниды Демьяну. Сказал без заминки:
«Третий уж месяц, как вдов я, пошел.

Тяжко мне горе. Отдай Степаниду,
Демьян, за меня. Не расписаны мы
Будем с ней жить. Не держи уж обиду.
Чудно́ в сельсовет идти в годы мои.

Это теперь тоже браком считают,
Когда так живут». – Рассмеялся Демьян: –
«Не шибко ль сестра для тебя молодая?
Бери, коль пойдет. Промеж вас бы не стал».

Приметно сестрою Демьян тяготился.
Обузой считал. Когда, младше сестры
Пятью был годами, недавно женился.
Меж ней и женою пошли нелады.

Совсем неприятна сестра ему стала.
Демьян спал и видел, как кто-то возьмет.
Что росписи нету – ничуть не смущало.
Матвей слово держит – назад не вернет.

Позвал Степаниду. Она согласилась
К Матвею пойти. От удачи своей
В первое время их жизни светилась:
Ее не обидел ни словом Матвей.

Ласков с ней был. Да тяжелого нрава
Под грузом своей одинокой судьбы,
Дотоль пережитой, не миновала:
Ее никогда не любили, увы.

Родители старшую дочь обижали,
Предвидя беду ее, взглядом косым,
Хотя нет вины ее в том, унижали,
И бить не в диковинку дочь было им.

Стыдились они Степаниды, а брата
Жалели и холили. С детства была
Перед Демьяном уже виновата.
Слышал вперед: «Не возьмут со двора».

Сестры не жалел. Лишь Матвей на всем свете
Один пожалел ее. Горечь тоски
Матвея по прежней супруге заметя,
Ревностью сердце сомкнула в тиски.

Трудно ей было принять его горе.
Дети ж Матвея, ревнуя отца,
Страдая по матери, только дурное
В связи их видели, к мукам вдовца.

(Дочек его выдавать скоро было
Замуж самих – были юны они.)
Младшая мачехе сразу дерзила,
Иные молчали еще – до поры.

Что-то ей Настя такое сказала,
Чего Степанида стерпеть не могла.
Ударила Настю, что б место та знала.
Настя обиды простить не смогла.

Детей никогда у Матвея не били:
Авдотье и в ум бы прийти не могло –
Саму ее в детстве безмерно любили,
Матвей слишком помнил же детство свое.

Поднять на детей не решался он руку.
Им никогда он не смел причинить,
Характер их гордый, – в него ж, – зная, муку,
Какую ему довелось пережить.

Росли они вольно. Родным доверяли.
Между собою все были дружны.
И сразу о ссоре отцу рассказали.
Лишь глянул на дочь – тут слова не нужны.

Матвей объясниться позвал Степаниду,
Из дома не гнал, но, браня, причинил
Ей самую жгучую в жизни обиду –
Сказал: «Я тебя никогда не любил».

Душой еще жестче от слов его стала.
Настю взялась без предлога бранить.
Та же в долгу у нее не осталась –
За словом ей метким пешком не ходить.

В отца уродилась она красноречьем:
«Подстилка, – кричала ей, – ты! Не жена! –
И прочие слух оскорблявшие речи. –
Ты ровня ли маме? Мать доброй была!»

Степанида ее пуще всех не любила
В доме. «Косая!» – «Себя погляди! –
Степанида с усмешкой в ответ говорила. –
Косолапая! Девкой оставят, поди!»

(Настя в два года рахитом болела –
Голод был в Питере. Чудом жива.)
Степаниде и тут отвечать не сробела:
«Лучше уж девка, чем как ты жена». –

«Рада, небось, будешь ты и такому». –
«Я никогда себя не посрамлю!» –
«Выйдет сестра, запоешь по-другому». –
«Пусть идет! Стыд на нее не свалю».

Гордо глядела, расправивши плечи.
Нюра потише сестренки была.
Ту уж просватали. Долгие речи
О паре для Нюры молва не вела.

С детства любила она Журавлева
Степана. Когда возвратились в село
Из Питера вместе с детьми Поздняковы,
Тот скоро заметил в ней счастье свое.

Открыто ухаживал. В доме считалось
Его, что мужчина сперва отслужить
Должен, – разлуки чтоб с ним не боялась
Жена, а потом уж семейство творить.

Матвей понимал это. Делом решенным
Свадьба их виделась. Старше на год
Был Журавлев Нюры. Счастья влюбленным,
Им мнилось, ждать век, но кто любит, тот ждет.

Время бежало. В двадцать девятом,
Как и предвидел Матвей, по стране
Частные всюду закрылись пекарни,
Заводы и фабрики, и ателье.

Всё отходило Советам. Не минул
Участи общей в ту пору купец
Бывший. Для многих безвестно он сгинул,
Впрочем, судьбе его был не конец.

Прислуги в дому у него не осталось,
И сам дом изъяли. Ютился с женой
В коммуналке московской, – конечно, не радость,
Но был счастлив тем, что хотя бы живой.

Из прежнего дома им взять разрешили
Личные вещи, особой цены
Не имевшие. Сбыв их, беднее купили
Еще, дабы взгляда привлечь не могли.

Купили посуду и мебель. Неплохо,
Коль су́дьбы несчастных припомнить иных,
Пока обходилась чужая эпоха
Со ждавшими мер несравнимо других.

Ольга готовить когда-то умела,
Хозяйство вести. Вспомянув отчий дом,
Где научиться тому и успела,
Справлялась неплохо с домашним трудом.

Муж на работу пошел: подыскали
Службу ему, скрыв в архиве его.
Большого труда на той службе не ждали –
Ходил бы для вида, и то ничего.

Георгий Петрович доверье старался
Всё ж оправдать, и работы своей,
Пусть и грошовой, отнюдь не стеснялся.
Что ж, коли до́жил до пасмурных дней?

Шутил над нуждою. Ему миновало
Лет пятьдесят пять. К прислуге былой,
В Москве закрепившейся, Ольга бывала
И столь же охотно звала всех домой.