Давид Самойлов - Стихи

И ветровым своим многоголосьем,
Терзая душу и сводя с ума,
“Прости — прощай”, — мне напевает осень,
“Прости — прощай”, — напутствует зима.

И я твержу до умопомраченья,
Бредя один по комнате пустой,
Ту песню о прощанье и прощенье —
Её мотив и жгучий и простой.

Пусть недостаток и убыток,
Пусть голодуха и война —
На это нам не будет скидок,
За всё с нас спросится сполна.

Гляди, чтоб мысли не мельчали,
Чтобы не быть в ответе нам
За то, что многое прощали
Себе, соратникам, врагам.

Какой нам странный март подарен!
Он был и нежен, и суров,
И простодушен, и коварен —
И полон снега и ветров.

Был март несбывшихся желаний,
Ненужных, застарелых пут,
И затянувшихся прощаний,
Которым срока — пять минут.

Морозный март в снегу по пояс,
Он жил беспечно как дитя,
О будущем не беспокоясь
И о прошедшем не грустя.

Проводила в путь последний.
Дверь захлопнула в передней.

Он идёт по переулку
С папироской на губе.
Первый дождь полощет гулко
Горло в цинковой трубе,
Он шагает, он вдыхает
Тополиную пыльцу.
Слёзы быстро высыхают —
Дождь струится по лицу.
И навстречу новым бредням
Он шагает сам не свой.

Дверь захлопнулась в передней,
Вроде крышки гробовой.

Запахло весной невесомой
На улицах, на площадях,
И город стоит полусонный
И страсти меня не щадят.

И, словно с крутого разбега,
Стучать начинают сердца,
Пьянея от талого снега,
Как юный солдат от сырца.

Я сегодня в запой тоскую,
И оплакиваю, и виню,
И с ушедшими я толкую,
И оставшихся хороню.

Не осколочками металла
И не капельками свинца
Раскидало нас, разметало,
Разлучило наши сердца.

Разлучили нас только робость,
Только робость и суета,
Разъедавшие сердца область,
Полость горла, как кислота.

Только пьётся, но не поётся,
Сердце бьётся, но не гремит.
Всё ушедшее остаётся,
Всё оставшееся томит.

Мне друзья преподносят упрёки,
Что пишу я редко и мало.
Да, я знаю об этом пороке.
Что ж мой стих безо времени смяло?

Я бы мог привести им резоны —
Дескать, то, да другое, да третье.
Что повсюду стояли препоны,
Что не я виноват, а столетье.

Нет! Я сам изломать его тщился!
Сам добром называл беззаконье,
Белым голубем — племя воронье.
Он учился и не научился.

Я гонял его за подаяньем,
Попрекал его коркою чёрной.
Всё равно он стремился к деяньям,
Он был лучше меня и упорней.

Мне друзья подносили упрёки.
Мне враги наносили обиды.
И кишели вокруг лжепророки
И стихи их жирели, как гниды.

Думал: дурь из него я повыбью,
Доведу я его до приличья,
Чтобы стал карасём на безрыбье,
Чтоб вороною стал на бесптичье.

Но, как узник в тюремном халате,
Прикрывающем узкие плечи,
Он молчал, как молчат в каземате,
Сохраняя достоинство речи.

Только сделался резче и гуще,
Недоступней обидам, досадам.
Он был сослан, а позже отпущен,
Амнистирован, но не оправдан.

И опять он стучит в мои двери,
Еретик, изрыгающий пламя,
Чтобы с паперти крикнуть о вере
Фарисеям, торгующим в храме.

Рассвет едва-едва сквозил
Сквозь дождевые капли.
Я был счастли’в, я увозил
С собой улыбку Картли…

Ещё не спал вчерашний хмель,
Я озирал природу.
Какой-то город, как в купель,
Глядел в речную воду.

Темнели горы вдалеке,
И крепость над долиной
Была, как сокол на руке
В охоте соколиной.

Потом рассвет отполыхал
Лиловым, сизым, алым,
И я увидел перевал,
И был над перевалом.

И я последний бросил взгляд
Туда, где возле Млета
Каких-то два часа назад
Со мной простилось лето.

Прощай, прекрасная страна!
Привет тебе с порога!
Немало попил я вина
Из крученного рога.

Какие ночи за столом
Прошли в хмельном угаре,
И как шумела за окном
Взволнованная Мтквари!..

Бывает в чувствах острота,
В уме такая ясность,
Что важным смыслом налита
Для нас любая частность —

Суровый облик старика
И голые побеги,
И женщина у родника
С кувшинами в Казбеги,

И медно-бурая скала,
И коз мохнатых кучка,
И седловина, где спала
Растрёпанная тучка…

Я всё увидел в этот миг
И с чувством сладкой боли
Произносил прощальный стих
Почти помимо воли.

Мы в дом постучались ночью,
Нам сразу дверь отворили.
Тогда я увидел очи,
Очи панны Марыли.

Зрачки её были бездонны
От ужаса и от боли.
В них руки ломали мадонны
В огненном ореоле.

Над городом порохом пахло,
И жжёным железом, и толом.
Кудлатое пламя, как пакля,
Металось над старым костёлом.

Всё прядало и мельтешило,
И тени качались в проулке.
И сразу метель закружила
Под звуки железной мазурки.

О, старая польская лира!
О, музыка, слава и нега!
О, бледная панна Марыля
В мазурке света и снега!

Я дверь прикрыл за собою,
Шагнул я грубо и смело.
И окон стекло голубое
Плясало, дрожало и пело.

Окно озарялось ракетой
И сразу ночь выцветала.
Над женщиной полураздетой
Три зеркала хохотало.

А может, сама Марыля
Смеялася? Не сама ли?
В зрачках её, спутав крылья,
Три ангела руки ломали.

Снег вспыхивал за занавеской,
И ды’мы метались, как бурки,
Плясал городок мазовецкий
Под звуки железной мазурки.

На любовь даётся право,
А ревность живёт без прав.
Она растёт, как травы,
Она сильнее трав.

Она растёт зимою
На льду и на снегу.
И я с такой живою
Бороться не могу…