Роберт Уоррен - Воинство ангелов

От доллара я избавилась позже, уже в партии с другими рабами мистера Кэллоуэя. Я отдала этот доллар пожилой негритянке только потому, что она очутилась рядом. Все прочие немедленно стали клянчить у меня деньги. Они подняли такой гвалт, что надсмотрщик мистера Кэллоуэя, крепкий мулат со смышленым лоснящимся лицом, нырнул в кучу спорящих и забрал доллар себе.

Ночью того же дня, когда мы расстались с мистером Мармадьюком и я получила на прощанье доллар, я совершила попытку освободиться, попытку непредумышленную, инстинктивную, безумную и безличную, как сама судьба. Было за полночь. Я лежала на койке в довольно чистой и пристойной комнате, одной из тех, где размещались невольники подороже, в отличие от прочих, спавших в бараке.

Я не спала, но находилась как бы в прострации, когда сознание еле теплится слабыми искорками, как теплится огонь, пожирающий сухие травинки по краю болота, одолеть которое огонь не в силах. Бодрствующей частью сознания я понимала, что делаю. Нет, сказать, что это делала действительно я , было бы неверно. Просто тело мое совершало движения, ведшие к определенной цели, в то время как мое я хладнокровно и отстраненно эти действия фиксировало.

Тело мое, крадучись, покинуло постель. Руки открыли сундучок и извлекли оттуда маленькие ножницы. При помощи этого инструмента руки мои оторвали длинный лоскут от грубого покрывала на койке. Дыхание мое, пока я делала эту работу, вырывалось короткими и прерывистыми толчками. Потом тело направилось к одному из окон и выглянуло наружу. Там, внизу, под звездами, лежал проулок, а за ним барак и сараи. Во тьме сарая я различила тлеющие угольки — там догорал очаг, вокруг которого, как сброшенная одежда, валялись людские тела.

Руки ощупывали вертикаль оконной решетки; медленно, очень медленно, с печальным тупым недоумением животного руки исследовали решетку, неуверенно гладя металл. Потом, опершись о подоконник, тело подтянулось к решетке, прижалось к ней, и руки привязали к самой верхней перекладине — так высоко, как только могли дотянуться, — отрезанный лоскут. Горло мое между тем стало ритмически двигаться, издавая тихие скулящие звуки, подобные тем, какие издает щенок, когда, срываясь с поводка, он тянется к миске.

Очень осторожно, чтобы не соскользнуть с подоконника, тело развернулось лицом в комнату, а руки накинули на шею свитую из лоскута петлю. По-прежнему очень осторожно и тихо, едва дыша, тело, все еще не соскальзывая с подоконника, наклонилось вперед, пробуя натянуть петлю на горле. Я чувствовала, как внутри громко колотится сердце, и звук этот гулко отдается в теле — свидетельство ужаса, а может, радости?

Но что бы ни хотело выразить сердце, чувство это принадлежало не мне, а лишь телу, которое теперь, когда горло все сильнее сдавливала петля, не могло вздохнуть и надувало кровью вены на шее. И это при том, что с подоконника оно все еще не соскальзывало. Я же между тем в странной отрешенности своей испытывала одну лишь жалость к бедному моему телу: бедняжка, как же больно, наверное, ему сейчас будет! Перед глазами отчетливо вставало лицо мистера Мармадьюка и слышался голос, говоривший: «Может, тебе это по вкусу придется, а если и не придется, то чего уж там — окончится и это…»

И когда тело еще балансировало на подоконнике, то, что было мной , вдруг подумало: как странно, что лицо, увиденное сейчас в последнюю минуту, принадлежало мистеру Мармадьюку, а не кому-нибудь из любимых мной людей — не мисс Айдел, не Сету Партону, не моему отцу. Но как разряд молнии внутри меня раздался крик: ты же знаешь, знаешь, что все это из-за них! Это их вина! Из-за них ты делаешь сейчас то, что делаешь!

И в приступе гнева и возмущения мое я и тело мое опять слились воедино. Я вновь обрела себя и, обретя, соскочила с подоконника.

Только очень простодушный человек мог бы вообразить, как вообразила это я, что матерый и опытный делец не обезопасит свое имущество от случайного урона, который мог нанести ему внезапный приступ уязвленной гордости или неуместный порыв отчаяния.

Надлежащие меры безопасности, разумеется, были приняты, но надсмотрщик-мулат, или кем он там числился, имел несчастье задремать на своем посту в прихожей и ворвался ко мне в комнату, лишь когда я, соскочив с подоконника, уже болталась в петле в белой ночной рубашке странным и нелепым кулем. Голые пятки мои дергались в поисках опоры, руки безнадежно тянулись к решетке, и все тело позорно сотрясалось в судорожном цеплянии за жизнь, перечеркивающем все благородство намерения, если оно у меня действительно было.

Не раз я говорила себе потом, что эти судороги и цепляния были чисто инстинктивными, что этот грубый животный рефлекс вовсе не доказывает неискренности моей попытки, но все равно я всякий раз краснею при воспоминании об этих отчаянных и спазматических движениях подвешенной кошки, об этой вылезающей из орбит и вопиющей неудаче.

Ибо я потерпела неудачу. Быстрым движением ножа мулат перерезал петлю и, подхватив одной рукой мое падающее тело и отшвырнув нож, другой рукой заботливо похлопал меня по спине. Прерванное дыхание возобновилось, воздух как огнем обжег легкие.

А в комнату уже спешил мистер Кэллоуэй со свечой в руке. Свечу он держал высоко и немного накренив, потому что другой рукой заправлял в это время в панталоны полы длинной ночной рубашки; шлепая босыми ногами по полу, он ревел:

— Черт тебя дери, Джек, если ты упустил девку и дал ей повеситься, я с тебя шкуру спущу! Продам тебя к чертовой матери! Да я тебя…

Кое-как укрепив свечу на стуле и одновременно подтянув панталоны, он, так и не докончив своих проклятий, прошлепал к мулату и закатил ему здоровенную оплеуху. Тот отпрянул, а мистер Кэллоуэй подхватил меня, приговаривая:

— И ты тоже хороша… черт тебя дери совсем! Я за тебя деньги заплатил, а ты хочешь меня вокруг пальца… Да ты… Да я…

Он задохнулся от возмущения, и страшные его проклятия, застряв где-то между черных усов и желтоватых зубов, затерялись в густой растительности и сгинули. Мистер Кэллоуэй плюхнулся на стул вместе со мной и, уложив меня поперек колен, отвесил мне несколько шлепков, так что я заплакала, а пламя свечи метнулось и заплясало в воздухе.

Нельзя сказать, что заплакала я от боли: шлепки были несерьезными и означали как бы шутку — грубую, зловещую шутку. Нет, кричала я от негодования, возмущения, сознания своего поражения. Как бы там ни было, но мистер Кэллоуэй тут же вскочил и, стряхнув меня на пол, беспокойно и сердито оглядел меня, после чего опять опустился на стул, словно силы внезапно оставили его. Должно быть, он понял, что деньги его не пропали и имущество его, лежащее на грязном полу, в целости и сохранности, и сознание это успокоило его, одновременно лишив всякого гневного запала.