Богуслав Когут - Калина

Буковые деревья порыжели. На вырубках роса держится до полудня, олени ревут реже, по ночам клубятся туманы, лето кончилось; летом можно медлить, еще есть время, осень заставляет поторапливаться, каждый сталкивается с этим, хотя не каждый замечает эту очевидность.

— Он, наверное, очень несчастен. — Это Калина.

Нет, она ошибается. Он несчастен не меньше и не больше, чем они, только он — это можно скорее отнести к прошлому — устал, засмотрелся немного, главным образом на себя, у каждого бывают периоды, когда ему хочется полюбоваться самим собой, поправиться себе чем-то, ну хотя бы своей способностью страдать, мнимой силой переживаний.

Матеуш:

— Я иногда думаю, что он таким родился, что такова судьба его поколения.

Калина:

— Ты ведь не намного младше его. Матеуш:

— Но я не калека. А он был калекой задолго до того, как я его покалечил.

— Хочешь успокоить совесть?

— Ты много о нем думаешь. Не нравится мне это.

Так говорят о человеке, еще не презираемом открыто, но уже заслужившем презрение; так бывает всегда, когда хочется идти наперекор времени, вернуться туда, куда еще никто никогда не возвращался, в свое прошлое, которое в памяти становится все лучше и лучше; поэтому стоит только найти нужную дистанцию, пристойное расстояние, которое отделяет человека от того, кем он был, кем мог быть еще вчера, позавчера, перед войной; иногда полезно посмеяться над собой, а это-то не так уж и просто.

— Ничем мы ему не поможем. — Это Матеуш.

— Ничем, — вздохнула Калина, будто потеряла небольшую сумму денег и не знает, где ее искать.

А второго разговора Борис не слышал. Старый Колодзей сидел на скамеечке, вытянув длинные ноги до середины комнаты, руками опираясь о пол. Калина стояла у окна.

— Ты всегда смотришь в ту сторону, оттуда придет моя смерть, но она что-то запаздывает, а с этим ничего не поделаешь, Калина, ну что я могу сделать?

— Не надо об этом.

— Может, нам развестись? Я бы дал тебе развод. Мальцы растут, а я живу да живу, всем хочется подольше пожить. Нас разведут, в газетах пишут, что многие разводятся. Переедешь к нему в лесничество, дети будут жить с отцом, надо что-то делать, Калина…

— А ты бога не боишься?

— Он будет только рад.

— А людей?

— С ними можно не считаться…

— Нельзя. И тебя одного нельзя оставить.

— Я могу быть с вами.

— А люди?

— Ну и что? Поджечь хату, что ли?

— О чем ты говоришь?

— Если лесничий приютит погорельцев, никто худого слова не скажет.

— Страшно мне от твоей болтовни.

— Надо что-то делать, коли смерть не идет.

— Не говори так.

— Не плачь, Калина. Я знаю, ты не ждешь моей смерти, кому приятно ждать чью-то смерть, разве что выродку какому-нибудь, но ты вынуждена, поскольку все так складывается, и поэтому я обязан что-то сделать, чтобы тебе не надо было ждать мужниной смерти и терзаться из-за этого. Ничего нельзя вернуть, но изменить кое-что можно. Неужели ты веришь, что такова воля божья? Я уже в нее не верю, я не по воле божьей связал тебя, просто я был глуп, стар, но глуп, сейчас бы я был умнее…

— Ничего не получится, дорогой мой, мы ведь не в городе, где модно разводиться, где можно просто затеряться в толпе, поэтому ничего не удастся сделать, вернуть ничего нельзя, ты сам сказал. Но и изменить нельзя, важно то, что человек сделал, даже если потом он будет думать по-другому, поэтому лучше ничего не говори.

Она подошла к нему, погладила по лицу, по голове.

— Ты добрый, — говорила она, — никому зла не желаешь, и это самое главное, не борись против того, что есть, будь только добрым, как ты умеешь, ты не бил меня тогда, когда я тебя еще боялась, не называл сукой, а ведь были такие, которые называли, и больше ничего не надо…

Он схватил ее руку и припал к ней дряблыми, липкими губами, она не убрала руку.

— Не надо ни о чем говорить, — повторила она несколько раз, и в этот момент вошел возбужденный Матеуш, он даже не заметил выражения на лице Колодзея, который, казалось, только что плакал, ничего не заметил, и Калина сразу поняла, что случилось что-то плохое; она почему-то тут же подумала о Борисе, будто ни с кем другим не могло случиться несчастье.

— Манусь убежал из тюрьмы! — сказал Матеуш.

— Ах, вот что… — облегченно вздохнула Калина. — Не может этого быть!

— И все же сбежал! — И Матеуш показал клочок газеты с объявлением о розыске; на фотографии Манусь выглядел весьма грозно, и это оправдывало призыв к населению не прятать опасного бандита, который по пути в больницу убил конвоира и сбежал; Калина рассматривала фотографию с любопытством и недоверием; она никак не могла понять, почему Матеуш так взволнован; сбежал Манусь, ну и пусть его ищут, делают облаву, для этого есть власти, то, что Матеуш уже раз помог справиться с Манусем, сейчас не имело никакого значения.

— Смотря для кого, — сказал Матеуш. — Для Мануся это имеет значение. Он сумасшедший, фанатик.

— Ты его боишься? — удивилась Калина.

— Нет, что ты, просто так говорю.

«А Борис боялся бы Мануся», — где-то мелькнуло у Калины, и она улыбнулась своим мыслям.

— Почему ты смеешься?

— Да нет, я совсем не смеюсь.

— Ничего смешного нет. Феликс говорит, что этот Манусь приедет сюда, не простит нам, и Феликс считает, что именно я должен быть начеку, я первый бросился на него, а до этого в следственной тюрьме избил его.

— У тебя ведь есть ружье.

— Есть, конечно.

— Значит, нечего и бояться.

— Я не боюсь.

— И у Бориса есть ружье.

— Ты все о Борисе.

— Нет, вовсе нет. Я о том, что нечего бояться.

Она смеялась над ним, про себя, но определенно смеялась. Она имела право, так как не знала Мануся, о человеке никогда нельзя рассказать всего. Но над Матеушем смеялся также и Борис, смеялся откровенно.

— Чудак ты, — говорил он, — неужели Манусь, если ему удалось сбежать, именно у тебя будет искать убежища! Если его еще не сцапали, то он взял направление туда, куда Макар телят не гонял, прячется в тихих местах, далеко не уйдет, холодно уже, зима на носу, только круглый идиот решится бежать в такую пору…

— Вот именно. Он ведь невменяем.

И Матеуш, уходя в лес, брал с собой ружье.

Раньше он никогда этого не делал, значит, боится Мануся. «В конце концов, у каждого есть свой Манусь», — заключил Борис и перестал удивляться поведению брата.

Вечером Матеуш подолгу не возвращался, и это было на руку Борису; он сидел и писал очередное письмо жене, отличавшееся от всех предыдущих тем, что оно обязательно будет отправлено, так решил Борис.

«Моя дорогая.

Ты надеялась, что я, живя здесь, изменился, продумал кое-что. Так оно и есть. Я думал очень много и в первую очередь о нас с тобой и о том, что я должен делать дальше. Сегодня я сбрил бороду, теперь я могу правой рукой не только причесываться, но даже бриться. Выгляжу я совсем по-другому, можно сказать, что выгляжу совершенно нормальным человеком. Думаю, что мне следует поехать в тот санаторий, там моя рука окончательно придет в норму, теперь я верю в это, а ведь я было думал, что профессор покалечил мне нерв; не убедившись, никогда не следует подозревать человека ни в плохом, ни в хорошем. Я должен закончить свой памятник и даже радуюсь, что удостоен этой чести, ведь это большая удача. Если я примусь за дело, а я уже представляю, как, получится совсем неплохо. Такую возможность упускать нельзя, я чувствую прилив сил, какого у меня давно уже не было.