Богуслав Когут - Калина

— Это ты?

— Я.

— Счастье ищешь?

— А ты ищешь жерди?

— Откуда ты знаешь?

— Я все знаю. Был на Желтом пруду…

— Свой обрез искал?

— Я встретил этого, знаешь, который Рыжего убил и потом меня схватил, с ним, наверное, Борис знаком, они из одного охотничьего общества. Я думаю, что он в штаны наложил, как меня увидел.

— Не связывайся с ними. Прошу тебя! Нашел свое ружье?

— Думаешь, я тебе скажу: нашел и спрятал там-то и там-то, или скажу, что у меня дома еще одно. Не лезь не в свое дело, Матеуш, здесь не тюрьма, ты лучше за своими подчиненными смотри, чтобы жерди не таскали.

— Ты про жерди знаешь?

— Знаю.

— Гловацкий?

— Телевизор он купил, когда Лель работал. Ты-то лучше за ним присматривал.

— Говори, раз начал. Где жерди-то?

— Где им быть? В Слотыни.

— Я туда и еду.

— Подбрось меня в деревню.

Когда Матеуш проезжал мимо своего дома, ему показалось, что тропинкой вдоль шиповника шла Калина, но не остановился, не хотелось терять времени, до Слотыни было довольно далеко. И Калине показалось, что проехал Матеуш, это его мотоцикл так трещит, а возможно, она и ошиблась; хотела было выбежать на дорогу попасть в свет фары, но не успела, сноп света опередил ее и стало опять темно. В тени живой изгороди стоял Борис.

— Удрал от тебя?

— Как ты меня напугал, Борис.

Когда-то было так же, но «когда» это могло быть, наверное, очень давно, она не была еще женщиной, но голос у нее был такой же, в нем больше смеха, чем робости; а было так: она сидела на копне сена и перебирала бусы, он тихонько подкрался сзади и прикрыл ей осторожно глаза; она тотчас заслонила рукой довольно глубокий вырез на голубой кофточке, заслонила груди, которые проглядывали сквозь легкую ткань, так как она еще не носила лифчика, еще не была женщиной, и сказала: «Борис, как ты испугал меня». Она сползла с копны, придерживая руками юбку, вся порозовевшая, светящаяся, и, смеясь, сказала: «Жених уже, а балуешься как школьник». Кажется, это было воскресенье, а может быть троица, Калина пахла аиром, а может быть, это пахли луга; он долгие годы не вспоминал об этом, и только сейчас картины прошлого ожили, но они были уже печальны и молчаливы, как мыльник. Мыльник растет на межах и вдоль заросших проселков, склонив стебелек, покачивает прозрачными коробочками, а в них маленькие, плоские и твердые зернышки цвета сухой зелени; кузнечик по ошибке прыгнет на коробочку мыльника и молчит, не стрекочет, лапки почистит и удирает; мыльник, когда созреет и высохнет, от легкого дуновения ветерка бренчит своими коробочками, а если шмель его заденет или стрекоза, он отряхнется и бренчит; давно не встречался Борису мыльник, здесь, в низине, он не растет, а может быть, растет только для детей, во время войны на возвышенностях он тоже не встречал мыльник, а может, и не искал, забыл о нем, не подумал, что его не будет, заранее никогда не знаешь, что следует запомнить или захватить с собой на память, в каких местах сохранять за собой возможность возвращения, а какие бросать навсегда.

— Ты молчишь, Борис.

— А что я тебе скажу?

— Ты прав. Нам не о чем говорить.

— Подожди, не уходи.

— Холодно…

Вечерами всегда холодно, особенно осенью, стемнеет — и холодно, ты этого не чувствуешь лишь тогда, когда у тебя есть что сказать, что-то важное, важнее холода и мрака и всего, что вне тебя.

— Почему ты тогда плакала?

— Не спрашивай об этом.

— Из-за Матеуша? Я понимаю. Он думает, что у нас с тобой тут что-то было, и ревнует, он, видно, подозревает, что мы уже давно любим друг друга. Разве не странно? Моя жена, — тут он осекся на мгновение, словно нечаянно допустил бестактность, — она тоже думает, что мы любили и, наверное, еще и сейчас любим друг друга; Здися думает, что мы с тобой любовники, Матеуш тоже, я полагаю, что многие, менее заинтересованные, тоже так думают, только мы знаем, что мы не любовники; когда я размышляю об этом, мне начинает казаться, что мы с тобой кого-то обманываем, скорее всего самих себя, что в этом есть какая-то фальшь, и неизвестно, что делать, чтобы этой фальши не было. Я уеду, ну скажем, убегу, но это останется, разве ты этого не замечаешь, тебя это не тревожит?

— Не надо об этом.

— Как хочешь.

Они немного помолчали.

— Холодно становится, — проговорила Калина.

Он обнял ее, она не отстранилась и не противилась, когда он целовал ее, только не противилась, не больше.

— Теперь уже все, Борис. Действительно все.

— О чем ты?

— Ты знаешь. Не будь несправедлив ко мне. Я не умею высказать, что чувствую, о чем думаю, я тебе желаю только добра, о детях столько не думаю, сколько о тебе; когда ты ездил в Италию и в Испанию, я ездила с тобой, а ты даже и не знал, не думал обо мне, впрочем, может быть, и думал, каждый думает по-своему, но теперь все, Борис; я хочу остаться со своими мыслями и больше ничего не хочу, выразить я это не умею, но ты должен понять, ведь ты… ведь ты…

— Что я?

— Ты все понимаешь.

— Понимаю, — солгал он, — понимаю.

— Не раз мне хотелось спросить тебя, как там в других странах, но…

— Всюду одинаково.

— Я тебе не верю.

— Люди везде одинаковы. Только ландшафт другой. И архитектура. Земля звучит по другому, окна смотрят по-другому, другой свет и другая тень, другой дождь и туман, а люди такие же — любят, страдают, забывают друг друга, неожиданно встречаются, не умеют разговаривать друг с другом, бьют по лицу, сплетаются телами для счастья или же для удовольствия, пьют и убегают в безлюдные места, хотят вернуться, не понимая, что никогда и никуда вернуться нельзя…

— Вот именно.

— Что?

— Что вернуться нельзя.

— Люди везде одинаковы. Ищут друг друга и отгораживаются, бегут и стоят на месте, размахивая руками, плачут и смеются, любят детей и собак, праздники и развлечения, скучают и боятся смерти, такие же не только везде, но и всегда, тысячу лет назад были и через тысячу лет будут. Только ландшафты существенно отличаются один от другого, только они неповторимы. Архитектура — облик, лицо ландшафта. Самонадеянные люди говорят, что человек создает это лицо ландшафта, но это не так, именно ландшафт создает свою архитектуру, или диктует ее, человек тут лишь посредник, он улавливает замысел ландшафта, угадывает его умолчания и недомолвки, и поэтому архитектура — единственное из искусств, достойное страданий, мучительных поисков, отчаяния и риска; я мог стать архитектором, но не стал им, а раз не стал, то, вероятно, не мог. Люди всюду и всегда такие: хотят быть тем, кем быть не могут, обладать тем, чем обладать нельзя, видеть то, чего нигде нет, слышать то, чего никогда не было; хорошо, что никто из людей не располагает бесконечным количеством времени, если бы так было, жизнь стала бы фикцией, шедевром, от которого нет спасения, потому что шедевр — это абсолютная сытость. Прости, что я несу чушь…