Богуслав Когут - Калина

Он несколько раз напоминал о своем заказе, но все безрезультатно: номер не отвечал. Когда он окончательно потерял надежду, телефон зазвонил.

— Алло, говорите, говорите.

— Я слушаю. — И голос Здиси, далекий, запыхавшийся, возможно, она плакала.

— Это я, Борис.

— Да, да. Вот прекрасно. С тобой хочет поговорить Збышек Тарнович.

Борис повесил трубку и громко расхохотался.

Телефон снова зазвонил, он поднял трубку, еще липкую от его влажной ладони.

— Ну говорите же! Вы так добивались соединения, а теперь? Говорите!

— Спасибо, я не буду говорить.

Вошел Матеуш, хорошо, что не раньше.

— Что с тобой? Почему ты такой бледный?

— Плохо себя чувствую, давно не пил.

— Приезжала Здися?

— Откуда ты знаешь?

— Следы на дороге.

— Угу. Да, приезжала.

— Ну и как?

— В порядке, брат. Все в порядке.

Борис попытался восстановить в памяти недавние события, еще раз прочувствовать все, а вернее, посмотреть на себя со стороны; он никак не мог уяснить себе суть скандала, причину гнева, охватившего его, когда Здися сказала, что он «жалкий трус», и своего страха, беспокойства о ней, и своего надуманного отчаяния; уже не первый раз он отмечал несоответствие своих представлений фактическому положению вещей; частенько его охватывал гнев, которому трудно было потом найти оправдание, иногда им овладевали беспокойство и страх, когда Эва и Магда убегали в киоск или магазинчик и возвращались не сразу, ему мерещились их окровавленные тела под колесами трамвая, он выбегал их встречать, запыхавшийся, несчастный и смешной; или когда Здися после какой-нибудь ссоры, нарочно спровоцированной ею же самой, уходила и не возвращалась допоздна, он уже видел ее утонувшей в реке, но не отправлялся на поиски, потому что неизбежно пошел бы не к реке, а в мастерскую Тарновича; и потом он посмеивался над самим собой, но в следующий раз делал точно так же. Вот и сегодня. «Сжалься, Борис», — сказала она, это он хорошо помнил, она говорила о любви, это так на нее непохоже, что-то в ней изменилось, наверное, к худшему, потому что она начала разыгрывать пошлые комедии, раньше она этого не делала, в крайнем случае, когда ей надо было смыться в неподходящий момент, а предлога не находилось, она умышленно начинала ссору, чтобы иметь основание считать себя обиженной. Сегодня все протекало нормально, обыденно, и только его реакция была неправильной. Она приехала, в этом не было ничего удивительного, приехала, чтобы сообщить ему приятную новость, уговорить его работать над памятником; девочек не привезла, так как понимала, что в их присутствии ей труднее будет поговорить с ним, он убежит с ними в лес и разговор не состоится; возможно, она надеялась, что тоска по девочкам заставит его вернуться в город, а следовательно, взяться за памятник; ничего необычного не было в том, что она приехала, только он, как обычно, держался неестественно, вопреки всем своим намерениям; в результате из пустяка выросла трагедия, а по существу жалкий фарс: он места себе не находит, беспокоясь за нее, и этот финал: «Вот прекрасно, с тобой хочет поговорить Збышек». Увы, это было не смешно, а бесконечно глупо и постыдно, хорошо, что Матеуш не пришел раньше.

— Что-нибудь серьезное? — поинтересовался Матеуш.

— Как всегда у нас, ты знаешь.

Матеуш толком не знал, только догадывался, он никогда не расспрашивал, сочувствовал брату, но не лез со своим сочувствием, понимая, что все несчастье Бориса в нем самом; когда-то давно он пробовал говорить с ним об этом, но безуспешно, позже уже не пытался, между ними был молчаливый уговор: не затрагивать сокровенных тайн души. Как-то Борис сказал: «Не заглядывать друг другу в карты», и Матеуш понял: каждый самостоятельно разыгрывает свою партию; даже самый благожелательный болельщик нежелателен.

— Они хотят соорудить памятник по моему проекту, — объяснил Борис. — Что скажешь?

— А ты?

— Не знаю, как быть.

— Какие же у тебя сомнения?

— Просто я боюсь. Боюсь столкновения с самим собой.

— Только это?

Борис не ответил, и Матеуш сразу понял, что не только это, но и дальнейшие расспросы были бы заглядыванием в карты.

— Если дело только в твоих опасениях, — сказал он, — мне кажется, я их очень хорошо понимаю, но все же я советовал бы тебе взяться. Ты уже не юноша, чтобы это откладывать, потом может не хватить времени.

— Ты прав, — согласился Борис, — ты совершенно прав. Всю жизнь я мечтал о том, чтобы вылезти из мастерской не на пару недель в выставочный зал, а на улицу, всерьез, надолго. Но это меня застало врасплох, быть может, пришло с опозданием. Еще несколько лет назад…

— Ты бы не задумывался…

— Ни минуты. Но позже, например вот сейчас, возможно, уже жалел бы.

— Ты не способен рискнуть?

— Не знаю. Ничего я не знаю, Матеуш. Я должен эту мысль продумать во сне, но вначале надо выпить. Да, знаешь, к тому же это куча денег.

— Знаю.

— У меня ведь обязанности.

— Да, это важно. Это даже очень важно.

— Я понимаю. И поэтому должен все взвесить.

Матеуш подумал, что, как бы Борис ни решил, он потом обязательно будет упрекать себя, но этого он уже не сказал. Борис поднялся наверх, упаковал в небольшую картонную коробку сушеные грибы и вывел каллиграфическим почерком адрес: «Ясновельможной панне Магде Рутской…»

— Я пошел на почту, — сказал он Матеушу в открытые двери конторы.

— Погоди, я тебя подвезу. Мне надо съездить в Подгродец, в артель. Опять исчезли жерди, не понимаю, что здесь делал этот Лель. Звонил председатель, просил приехать, он что-то знает, не успел выбраться из кутузки, а уже должен преследовать воров. — Матеуш улыбнулся. — Подожди, сейчас поедем.

— Знаешь, мне хочется пройтись пешком. Успею до закрытия почты?

— Если поспешишь — успеешь.

Всегда, когда человек спешит, то успевает, но Борис совсем не торопился, не спеша шел по осеннему лесу, потом напрямик, через голые поля с паутинками бабьего лета.

«К тому же это куча денег»… Автомобиль, его ремонт тоже стоил кучу денег. Матеуш даже не спросил, сколько. А мог бы для видимости сказать: «Когда у меня будут, я тебе верну, хотя бы половину». Борис никогда бы не взял этих денег, но все же брат, так он считал, должен был спросить.

Вернулся из тюрьмы здоровый как бык, отдохнувший, медаль получит. Вышел целым и невредимым, без потерь. А Борис потерял все. «Не могу смотреть на эту твою руку, глаза мне выколоть, что ли?» Легче всего говорить, труднее смотреть на такую руку, если она принадлежит не кому-нибудь, пусть даже единственному брату, а тебе самому. Надо было сказать ему: «Давай поменяемся местами?» Если бы это только было возможно, Матеуш поменялся бы. Но, пожалуй, нет, он рад, что сам легко отделался, остальное его не касается.