Богуслав Когут - Калина

Леса Демболенки не считались грибными, но Борис в этом безгрибье знал участки с благородными сортами грибов — белыми и подберезовиками всех мастей и никогда не возвращался из лесу с пустой корзинкой; нанизывая грибы на веревку, он всегда вспоминал Магду: «Папка, насушишь грибов?»

— Почему ты их не привезла?

Здися пожала плечами.

— Они остались у бабушки.

— Не захотели ехать?

— Нет.

Интересно, почему именно в вопросе о детях она лжет. Эта чуждая ему женщина, когда-то любимая и любящая, всегда скупая на слова, красивая самка, циничная в своей наивности и наивная в своем цинизме, никогда не позволяющая себе ни в чем проявлять свои чувства, всегда пассивная и ожидающая, часовой механизм, а не женщина, в сущности, совершенно ему незнакомое существо, да, наверное, и самой себе незнакомое.

— Они всегда так любили сюда приезжать.

— А теперь нет.

— Это что, месть? Не понимаю.

— Я решила, что сюда я их больше никогда не привезу.

Он встал, сорвал все веревки о грибами, хотел выбросить в окно, но не сделал этого, положил грибы на стол.

— Передашь это Магде, скажешь, что папка насушил грибов.

Она молчала.

— Зачем ты приехала?

Теперь Здися коснется своей всегда прохладной ладонью его руки, потом положит голову к нему на колени и ничего не скажет, но это будет означать: я приехала к тебе, не могу без тебя. Возможно, она даже скажет это вслух, хотя всегда была немногословна, во всяком случае с ним. Борис ждал, но Здися, видимо, не замечала этого и ожесточенно рылась в своей сумочке.

— Я, наверное, забыла. Оставила на письменном столе.

— Что?

— Письмо. Из отделения. Тебе.

— Ты могла послать по почте. Что в письме?

— По поводу памятника. Они приняли твой проект.

— Как это могло произойти?

— Я не знаю. Тарнович говорил…

Он не хотел знать, что говорил Тарнович. Тарнович сделал это для нее. Ну и в какой-то степени для него. Он не был настолько свиньей, чтобы не испытывать угрызений совести и не стараться вознаградить его. Когда-то он даже подсовывал ему свою жену: ну, подсовывал — это слишком сильно сказано, но так обставлял дело, чтобы из этого что-нибудь получилось. Хотел отблагодарить. Но не получилось. Жена Тарновича, должно быть, была деревянная, хотя частенько плакала. Она была холодна как лягушка, но от чахотки ее все время лихорадило. И вот теперь Тарнович отблагодарил его иначе, то есть пытается отблагодарить; он был свиньей, но старомодной, с приступами совестливости. Но и это его предложение останется без ответа, Борис окажется неблагодарным, а Тарнович будет говорить — не Здисе, конечно, а друзьям: «Этот человек сам не знает, чего хочет, его сжирает ненависть. Скажите, разве не так?» Будет искать подтверждения и найдет его, и ему будет легче, ибо Тарнович хоть и старомоден, но свинья и у него бывают приступы совестливости, но не слишком продолжительные и не такие, из которых нужно делать выводы.

— Соскучился без меня?

— Кто?

— Тарнович.

— Не знаю. Но кажется, это весьма серьезное дело, Борис.

— Еще бы. Речь идет о новых десятках тысяч.

— Я знала, что ты так скажешь.

— Зачем же ты приехала?

— Я все же надеялась.

— А я уже ни на что не надеюсь.

— Мне не хотелось отказаться от попытки помешать тебе совершить очередную глупость. Я думаю, что очень неразумно отказываться от этого предложения, но думаю также, что мне не удастся тебя переубедить.

— Ты права в своем заключении, но ошибаешься относительно причин. Я не буду делать этот памятник не потому, что это устроил Тарнович. В общем-то я груб и примитивен, но все же не настолько глуп, чтобы из-за постельных историй жертвовать самым существенным. Я не буду делать этот памятник, потому что не хочу, чтобы он потом резал мне глаза. Этот памятник ничего не стоит, и я это знаю лучше, чем кто бы то ни было. И я не хочу, чтобы какому-нибудь вандалу выпала честь разрушить его. Я не хочу выставлять его на обозрение, ведь не все люди слепы.

— Подумай о детях.

— Именно о них я и думаю. И не хочу, чтобы им было стыдно за меня. Или еще хуже: чтобы они презирали меня. Качали головой и говорили: «Неужели наш отец соорудил такое чудовище?»

— Ну и лицемер же ты, Борис. Я надеялась, что ты за это время изменился, то есть что-то передумал, отдохнул, осмелел. Ты просто жалкий трус.

Если бы она сказала не это, он ответил бы, вероятно: «Подумаю, посмотрю, сразу не могу решить». А завтра, послезавтра поехал бы в город. Если бы она положила голову ему на колени и спросила: «Ты меня уже совсем не любишь?» — он еще сегодня, сразу поехал бы вместе с ней и всю дорогу смотрел бы со сжатым горлом на ее профиль, положил бы руку на ее колено и был бы счастлив несколько часов.

— Я должен дать тебе пощечину. И дам вот этой левой рукой.

И словно бы желая убедиться, что сможет сделать это, он замахнулся, но Здися успела уклониться, как опытный боксер, какое-то мгновение он смотрел в ее широко раскрытые, недоумевающие глаза, смутился и опустил веки, и тут раздался звук пощечины.

— Вот тебе, хам!

У него потемнело в глазах, затылок пронзила резкая боль. «Я убью ее», — мелькнуло у него в голове, и он очень испугался этой мысли, сжал кулаки, тяжело дыша, потом встал и, шатаясь как пьяный, подошел к окну, оперся локтями о подоконник, ему казалось, что сейчас он потеряет сознание. Он боялся этого, переступал с ноги на ногу и почувствовал, что правое плечо, потом вся рука деревенеют, с этого начинается инфаркт, болезнь пьяниц и художников. «Возможно, я умру, это было бы лучше всего».

Но он не умер.

— Ты меня первый хотел ударить.

«Холодно, чертовски холодно…»

— Скажи, что ты пошутил.

«Магда, Эва, хоть бы вы были счастливее меня. Или умерли, прежде чем начнете что-то понимать».

— Теперь ты скажешь, что я бросилась на тебя, калеку.

«Я не калека, я просто старик, как Колодзей, когда женился на Калине».

— Борис, ну скажи что-нибудь, любимый мой, сжалься, ведь я приехала не за тем, чтобы бить тебя по лицу. Борис, ну будем же людьми. Мы такие несчастливые, такие молодые и что, что…

Она всегда была немногословна, а сейчас говорила куда больше, чем следовало. Все эти годы он говорил, кричал, она молчала. Сейчас они поменялись ролями, и это казалось неестественным, не огорчало, но и не радовало; он слушал ее и понимал, что она говорит, но не мог реагировать, ответить словом или жестом, чувствовал глубокую усталость и дрожал от холода, но боялся отойти от окна. Наконец он сказал:

— Прости меня.

Но Здиси уже не было, на дороге затарахтел мотор «вартбурга», он хотел было бежать вниз, но остановился у двери, понимая, что не успеет; он подумал — возьму мотоцикл Матеуша, догоню ее, но и от этого пришлось отказаться, он всегда не очень уверенно чувствовал себя на мотоцикле, не то что в машине, тем более сейчас, с одной рукой. Он представил себе злую и расстроенную Здисю, как она мчится, не помня себя, за окнами мелькают деревья, одно из них может оказаться поперек дороги, и он, Борис, будет убийцей, хотя ни один прокурор не сможет обвинить его; какой-нибудь писака напишет в «Курьере»: «Еще одна жертва собственного легкомыслия»; умерших легко оскорблять, будут похороны, похороны всегда ужасны, но эти будут невыносимо ужасны; стрелки на часах почти не движутся, быть может, она уже мертва, надо спуститься вниз, в контору, заказать междугородный разговор.