Богуслав Когут - Калина

— Идем есть.

В мрачноватой комнате, окна которой заслоняли кусты роз, на столе стояли три рюмки, графин с водкой, голубоватой от плавающего в ней тоненького стебелька дрока, кабанье жаркое на блюде, красная печень в отдельной глиняной миске, а посередине прозрачная ваза с алыми гвоздиками — натюрморт в горячем виде, прямо со сковороды.

— Здравствуй, Калина, — сказал Борис.

— Здравствуй. — Она не взглянула на него, поглощенная расстановкой тарелок.

— Красивые цветы. Матеуш, по случаю приезда ты получил красивые цветы. Меня, наверное, уже никто так не встретит. Хотя, когда я вернулся из больницы…

— Возможно, эти цветы тебе, — перебил его Матеуш. — Ты научил ее охотиться.

Борис не смотрел на Матеуша, он смотрел на Калину, а у нее в глазах стояли слезы. Он не помнил, чтобы когда-нибудь видел слезы в глазах Калины, оказывается, даже самые красивые глаза дурнеют от слез.

— Простите, я, кажется, здесь лишний, — сказал Борис.

— Сиди, — сказала Калина. — Сиди, Борис, прошу тебя.

Матеуш наполнил рюмки.

— За твое возвращение, — предложил Борис.

— За мое возвращение.

— За твое возвращение, — сказала Калина, отодвинула рюмку, села и, закрыв лицо руками, заплакала.

— Что здесь происходит? — спросил Борис. — Пощадите меня. Если я мешаю…

— Нет, нет, — говорила Калина, вытирая лицо передником. — Я сама не знаю, почему плачу. Матеуш, за твое возвращение. Не смотрите на меня, собой занимайтесь.

Она выпила водку, закашлялась. Матеуш и Борис выпили тоже, стоя, посмотрели молча друг на друга, наконец Борис протянул левую руку, обнял Матеуша. Матеуш тоже обнял его, но как-то осторожно, словно боясь слишком крепким объятием причинить ему боль. Они расцеловались.

— Ну вот, снова мы вместе, — сказал Борис.

— Да.

— Ешьте, голодные ведь. — Калина уже не плакала.

После еды, когда Калина в третий раз наполнила графинчик и зажгла свет, Матеуш заговорил о костеле.

— Будешь расписывать костел?

— Это так важно?

— Мне просто интересно.

— Нет, не буду.

— Не сможешь? Из-за руки?

— Не поэтому.

— А почему?

— Странно, что ты спрашиваешь об этом.

— Спрашиваю, потому что не знаю.

— Не хватало, чтобы атеист расписывал костел.

— Господь бог противиться не будет.

— Не в нем дело. Дело в принципах. Я не могу своим искусством, как бы мало оно ни стоило, принимать участие в одурманивании людей.

— По-моему, ты чересчур принципиален.

— Я не узнаю тебя, Матеуш.

— Ну не распишешь ты, распишет кто-нибудь другой. Одурманивать все равно будут, используя для этого каких-нибудь халтурщиков. Если костел хорошо расписать, если ты это сделаешь, так хоть какая-то польза будет, верующие столкнутся с настоящей живописью, возможно, первый и единственный раз в жизни. И если ты так поступишь, то сделаешь больше для излечения человека от дурмана, чем тогда, когда во имя своих принципов откажешься и отдашь костел ярмарочным малярам. Согласен?

— Матеуш, прости, но я тебя не узнаю. Ты о чем?

— Я хочу тебя убедить, что с принципами всяко бывает. Вот ты, браконьерствуя, подстрелил кабана, наплевав на принципы?

— Подожди, Матеуш, — вмешалась Калина. — Ты не прав.

— Возможно. В конце концов это мелочь. Но в вопросе о костеле я, пожалуй, прав. Отказавшись, ты соблюдаешь принципы. Свои, личные. Костел распишет кто-то другой, и ты никак не сможешь помешать одурманиванию там людей. И при этом упустишь возможность протащить контрабандой немного подлинного искусства…

— Я не контрабандист.

— Подожди. Я считаю, что если в твоем распоряжении нет максимальных средств, то ты должен воспользоваться минимальными. Уменьшить зло хоть на малую толику.

— Послушай, Матеуш. Ты говоришь, что и без меня это сделают, значит могу и я… Так?

— Да, так.

— В Освенциме каждый капо так рассуждал. Не я, так кто-то другой. Ничего не изменится, а я упущу возможность. Разве они были правы, эти освенцимские капо?

— Это совсем другое.

— Вовсе нет, мой дорогой, вовсе нет.

— Я думаю, что Борис прав, — сказала Калина. — Он хоть последователен.

— Он просто упрям и влюблен в себя. В свои принципы, в свою принципиальность. Только и всего.

— Ты обижаешь его, Матеуш.

— Не защищай его, Калина.

— Да не ссорьтесь, вы же братья, не ссорьтесь! Пойду принесу еще водки. — Калина немного опьянела. — Матеуш, я тебя прошу, если моя просьба что-то значит для тебя.

— Ты пьяна, Калина. Займись своим делом.

— Хорошо, Матеуш.

Она вышла и долго закрывала дверь за собой, словно выжидая чего-то.

— Слушай, Борис, — продолжал разговор Матеуш, — ведь ты все время терзаешься или возражаешь, или сомневаешься, или восстаешь.

— А ты все понимаешь чересчур буквально и не отличаешь главного от второстепенного, любой мысли, любому слову ты придаешь окончательный смысл. А я… да, согласен, что я неуравновешен. Но это вещи совсем иного порядка. Что получается: одни меня считают лицемером, другие — пьяницей, третьи — пижоном, который губит свой талант. Что бы я ни делал, я не могу слить воедино все эти истины, впрочем, это и не обязательно…

— Философствуешь…

— Ты меня вынудил.

— Слушай, я, кажется, хлебнул лишнего.

— Не видно.

— Слышишь?

— Что?

— Олени ревут. Открой окно.

— Ты приехал к самому гону. Что с тобой? У тебя такой кислый вид. Пойдем в лес?

Борис смотрел на лицо брата, бледное как полотно, на его лихорадочно блестевшие глаза, сжатые челюсти, ему казалось, что Матеуш что-то хочет сказать, но не находит нужных слов.

— Что с тобой, Матеуш?

— Ничего. Ты не сердись на меня.

— За что?

— Что я так набросился на тебя. С этими принципами. Да и вообще. Сам не знаю, что со мной. Вон она тоже говорит, что сама не знает, почему плачет. Скажи мне, Борис, брат, искренне.

— Что тебе сказать?

Матеуш встал, чуть качнулся, оперся двумя руками о стол; Борис никогда еще не видел, чтобы Матеуш, выпив водки, нетвердо стоял на ногах, определенно это тюрьма высосала из него его твердость; Матеуш, найдя равновесие, подошел к окну.

— Ревут, — сказал он и добавил: — Нет, не могу я смотреть на эту твою руку. Выколоть себе глаза, что ли?

Пахло грибами, которые сушились в комнате. Запах этот к утру усиливался. На рассвете стены комнаты становились мягче, приобретали светло-зеленый оттенок. Натянутые через всю комнату веревки с нанизанными на них белыми грибами, подберезовиками поглощали брезжущий рассвет, ежились от него и морщились, выделяя горьковатый аромат, раскачивались от любого дуновения и просто так, без причины, конвульсивно, напоминая умирающих бабочек, которые еще шевелят крылышками, но уже не живут, прильнув намертво к стебельку или листочку. И была в них также зима, еще бесснежная, но уже морозная, поскрипывающая; а когда косые лучи солнца проскальзывали в комнату, все становилось плоским, как оконное стекло, и тогда необходимо было прикрыть глаза, чтобы в памяти отыскать третье измерение вещей; тогда можно было осматривать комнату как бы снаружи, вернее, сразу со всех сторон, стены проецировались одна на другую, и тогда Борис какое-то мгновение жалел, что не взял с собой краски или хотя бы мелки. Но это быстро проходило, он вставал и уходил по грибы. Первый образ леса, запечатлевшийся в его памяти, — это был лес грибов, они мелькали всюду, деревья убегали ввысь, были чересчур шершавы и бесцветны. Но грибы! Похожие друг на друга, но каждый со своей формой и цветом, удивленные и гордые, притаившиеся и равнодушные, они отдыхали, не врастали в землю, а именно отдыхали. Позже он лепил грибы из глины и раскрашивал красками своего брата Виктора, ах, какие это были великолепные грибы, хотя мать утверждала, что таких нет в нашем лесу, что это грибы для незрячих.