Богуслав Когут - Калина

— Просто у тебя мрачное настроение, чему я не удивляюсь.

— Если хочешь знать, вся жизнь художника — мрачное настроение, и только немногие получают талисман в виде бессмертия. Другие выкладываются, не получая ничего взамен. Самоубийство из любви к искусству. А выглядит это так: импресарио на глазах зрителей подстрекает тебя, подзуживает, ведь он этим живет, и он говорит так, чтобы все зрители слышали, он говорит: настоящий творец, художник — тот, кто, даже терзаясь сомнениями, не надеясь на успех, творит, а ты, поскольку на тебя смотрят, обязательно хочешь, более того — должен быть истинным художником, поэтому ты не можешь отступить, уйти, оставив поле боя гениям; а импресарио говорит, что творчество всегда было и есть геройство, и ты даешь подстрекать себя и, терзаясь сомнениями, не надеясь на успех, надеваешь на себя этот свой хомут; это происходит по двум причинам: во-первых, импресарио, или там эксперт, или критик должны жить, а во-вторых, что было бы, если бы все бездарности сошли с арены! Тогда не было бы и гениев, так как не было бы сравнительной шкалы. И вот я считаю, что при таких условиях нет ничего героического в этом маниакальном упорстве, в этом творчестве без надежд; более достойно человека уйти, заняться чем-нибудь полезным или же просто ничего не делать.

— Не верю я этому, Борис.

— Чему?

— Не для этого люди рождаются художниками.

— Ты права. Есть еще и другие мотивы. Желание отыграться. Компенсировать что-то. Ты неудачник, тебе изменяет жена, детям на тебя наплевать, ты никогда ничего не умел доводить до конца, но у тебя есть способности к рисованию, ну такие, как у каждого второго. Ты хватаешься за эти свои способности, за возможность, которую они перед тобой открывают, и говоришь себе: в жизни я неудачник, но я художник; это тебя спасает, ты обольщаешься видимостью, питаешься иллюзиями, а потом уж некуда отступать, потому как у неудачников действительно шансов немного. Конечно, все это можно формулировать несколько иначе, менее вульгарно. Ты раз в жизни обманулся, память зафиксировала это, потом еще раз, и так далее. И накопилось этого столько, что память только этим забита, ты возвращаешься к тому, что было, но представляешь себе это несколько иначе, глаже и приятнее или, наоборот, хуже и трагичнее, чем было на самом деле, и иногда сам уже не знаешь, что было действительно, а что ты придумал теперь; комплексы становятся главной движущей силой всех твоих поступков. Ты перестаешь отличать факты от вымысла, и здесь также нет выхода, остается только творчество, то есть заполнение мира вымыслом, в который либо поверят, либо нет; если поверят, то тебе перепадет какой-нибудь амулет, если нет — останется один только самообман…

— Как твоя жена к этому относится?

— Не понимаю?

— Ну что она тебе говорит? Ведь она же знает об этом.

— Она?

— Ты же разговариваешь с ней, вот как сейчас со мной?

— Нет. Ну как тебе объяснить, она все это, в сущности, презирает. Впрочем, она права.

— Я не завидую твоей жене, Борис.

— Что ты сказала?

— Луна уже высоко.

Луна взошла высоко.

— Тише. Смотри, кабан.

Это было через два дня после того вечера, когда Калина выразила сочувствие Здисе; Борис страшно на нее разозлился, но виду не подал.

Луна сияла, как и тогда, а Борис один сидел на краю просеки, Калина пришла поздно, когда луна поднялась высоко. И в этот момент Борис увидел кабана, вынырнувшего из мрака на залитую лунным светом поляну.

— Может, это тот, что погубил Туланца, — прошептала Калина. — Я пойду вправо.

Он хотел было удержать ее, но решил, что она подумает, будто он из страха не хочет ее отпускать, и промолчал. Калина бесшумно удалилась, шагая вдоль кромки леса. Борис поставил подпорку для ружья, напоминающую штатив, уложил трехстволку на вращающихся втулках, направив прицел на кабана, а тот все еще стоял, отдыхая и лениво принюхиваясь, затем фыркнул и двинулся прямо на Бориса. Шел он очень медленно, не останавливаясь, не рылся в земле, шел, глядя прямо перед собой, словно загипнотизированный, и Борис испытал странное чувство, его нельзя было назвать страхом, но и по-другому назвать было довольно трудно. Ему казалось, что черный зверь видит его и осмысленно идет в его сторону, зная, что, хотя у человека имеется трехствольное ружье и уникальная подставка, он почти безоружен, потому что у него рука висит как плеть, он не владеет ею, но тем не менее не потерял вкуса к убийству: кабан знает об этом и намерен взять реванш за все звериные смерти, принесенные этим ружьем с помощью этой руки; пока он идет не спеша, но в нужный момент побежит, возьмет разгон, надо помешать ему в этом. Борис не любил стрелять прямо, «в лоб», когда весь зверь как бы прячется в собственной тени, и сейчас, если бы кабан остановился, Борис не стал бы стрелять, он подождал бы, пока зверь повернется боком или хотя бы в полупрофиль, но тот не собирался ни останавливаться, ни менять позу, как хотелось Борису, и поэтому он спустил предохранитель, выждал минуту, когда крестик в прицеле лег на широкую грудь зверя, под мощной головой с торчащими по бокам белыми клыками, напоминающими серпы; он выстрелил, и в этот же момент кабан бросился прямо на него; рука, та, висящая как плеть, запуталась в ремне, он уже не успеет выстрелить, теперь остается только ждать, к счастью, недолго, старый Туланец, возможно, дольше ждал своей смерти, а быть может, на него кабан напал внезапно, неизвестно, что хуже, видеть и быть беззащитным или же получить удар неожиданно. «Калина, стреляй!» — где-то смутно промелькнуло у него в голове, и тут раздался выстрел, поразительно тихий, словно откуда-то издалека, кабан чуть качнулся, метнул свое огромное тело вбок, но не упал; он был уже рядом, совсем рядом. В это время раздался второй выстрел, и Борис в сверкании лунного света, будто в серебристой морозной мгле, увидел, как зверь сел, не свалился, не зарылся в землю, только смиренно со вздохом «оим-ох» сел; значит, пуля перебила позвоночник, и теперь кабан будет долго стонать. Прибежала Калина.

— Еще раз выстрелить? Как думаешь?

Он кивнул.

С нескольких шагов она выстрелила в ухо, зверь умолк, осел, будто сильно подтаявшая снежная баба.

— Ты спасла меня.

— Что ты городишь?

— Он шел на меня.

— Он убегал. Ты ловко промахнулся. Взял слишком высоко. Он убегал и прошел бы мимо тебя в нескольких шагах.

— Ты думаешь, я испугался?

— Я впервые убила кабана. — И она бросилась Борису на шею. — Поздравь меня!

— Я очень рад, Калинка. Поздравляю.

— Даже Матеуш не добывал такие клыки.

— А у меня есть лучше. Ты не видала моих трофеев?

— Ты еще эти не рассмотрел, а говоришь, что у тебя лучше.