Богуслав Когут - Калина

«Эй, там убили, да-а-а!» — услышал он свою песню, а может, только подумал о ней, она жила где-то в памяти, как заведенная музыкальная шкатулка, всегда готовая, ожидающая сигнала, толчка; а может, он действительно ее напевал, он не помнил этого, не только сейчас, но и потом, когда вспоминал эти минуты возрождения надежды, а в течение нескольких следующих дней он часто их вспоминал, но воспроизвести не смог.

Тень накрыла всю поляну, и нарастала звенящая, осязаемая тишина, она поднималась ввысь над кронами деревьев, теперь уже гудок далекого паровоза не дошел сюда, а застрял где-то поблизости; но вот что-то захрустело в лесу, Борис повернулся: меж серо-белых стволов скользил бледно-рыжий зверь, утопая по брюхо в траве. «Олень», — подумал Борис и поднес бинокль к глазам, но олень был какой-то необыкновенный, не очень большой и рога у него такие, будто зверь был помесью оленя с лосем; конечно, это лань, но Борис догадался не сразу, откуда здесь лани, никто в здешних лесах их не встречал, значит, он сделал открытие. А вот он никому не скажет о ланях, разве что Матеушу, когда тот вернется. Рогач какое-то время стоял не двигаясь и казался почти нереальным, затем повернулся и исчез в лесу. Борис напряженно всматривался в то место, где он стоял, однако животное больше не показалось, опять воцарилась тишина, и начали сгущаться сумерки, но все еще было тепло, сильнее стали запахи леса, терпкий запах брожения, сухого сена, лес всегда так пахнет в ласковый летний вечер, когда начинают отзываться олени, изредка и нехотя, будто готовя свои голосовые связки к гону, который вскоре должен начаться.

— Пан Рутский! Пан Рутский!

Он вскочил, непроизвольно схватился за ружье.

— Не очень-то полезно здесь спать.

Лель улыбался, понимающе поглядывая на трехстволку. Борис переломил ружье, показывая пустые стволы. — Видите?

— Вижу, — смутился Лель, — да я ведь и не спрашивал. И не думал даже.

— Это хорошо, что вы не думали.

— Мировая трехстволка. Немецкая?

— Немецкая.

— Они хорошо делают.

— Хорошо.

— Видели кого-нибудь? Здесь много оленей.

— Во сне не увидишь.

— До свидания, пан Рутский.

— До свидания, пан Лель.

Лель пошел прямиком через поляну, и Борису хотелось окликнуть его, вернуть под любым предлогом назад, чтобы он не наткнулся на лань, не открыл Борисовой тайны. Но он так и не придумал предлога, и Лель скрылся в чаще за поляной. Какое-то время Борис прислушивался, но ничего не было слышно, видно, Лель не встретил экзотических пришельцев. «А может, мне эта лань приснилась?» — и тут же решил проверить: пошевелил плечом, приподнял руку, значит, это был не сон.

На опушке леса он встретил Калину со штуцером: она притаилась за огромным дубом и, заметив его, вышла на дорогу. Было уже темно, и Борис не сразу узнал ее, а узнав, удивился, но ничего не спросил, не сказал ни слова.

— Служебное ружье забрали, а штуцер, не знаю почему, оставили, — объясняла Калина, — вот я и взяла его себе.

— Ага.

— Я немного беспокоилась о тебе. Если б ты со своей рукой пошел на кабана… С тех пор как умер Туланец, я боюсь.

— Напрасно.

— Что с тобой?

— Ничего, ничего.

— Ты сердишься на меня? За то, что я говорила днем? Ну и обидчив же ты. Извини, раз такое дело.

«Утрись-ка своими извинениями», — подумал Борис, а вслух сказал:

— Можешь не извиняться.

Когда они подошли к дому, враждебно поблескивающему темными окнами, Калина предложила Борису пойти ночевать к ним.

— Зачем?

— Ты не ужинал.

— Я не голоден.

— Я боюсь за тебя, Борис. Вдруг ты запьешь?

— Спокойной ночи, Калина.

На какую-то долю секунды ему захотелось протянуть правую руку, но он сдержался. И правильно. Она могла даже не заметить этого. Борис вошел в контору, заказал телефонный разговор со Здисей; она, наверное, обрадуется, когда он ей скажет, что рука начинает действовать. Он долго ждал, не соединяли. Потом телефонистка сказала, что номер не отвечает.

С самого рассвета где-то поблизости тарахтел трактор; когда на повороте он поддавал газу, начинали дребезжать стекла. Борис встал раньше обычного, выглянул в окно и увидел, как за садом, на участке Матеуша, надрывался тягач с плугом. Он узнал даже тракториста из сельскохозяйственного кооператива в Подгродеце; председатель кооператива, друживший с Матеушем и каждый год помогавший ему обрабатывать участок, не забыл об этом и сейчас, когда Матеуш попал в тюрьму, возможно, Калина напомнила ему, а возможно, и нет, это не имело значения, самый факт, что Матеуша не забыли в беде, доставил Борису большое удовлетворение, пожалуй, подлинную радость. Борис почувствовал прилив энергии, бодрости, захотелось и самому что-то сделать, не отставать от других, и он принялся готовить месиво для свиней. Картофель был уже сварен, надо было только подсыпать сечки, перемешать и развести водой, ничего тут мудреного не было, со всем этим Борис был хорошо знаком, но в его состоянии это требовало определенных усилий. Он торопился успеть до прихода Калины, тогда он ей скажет: «Можешь не приходить кормить свиней, сам управлюсь», так он ей скажет, пусть не думает, что она тут незаменима, что на ней все держится.

Но Калина не пришла, она прислала Павла.

— Мама велела сказать, чтобы вы попробовали дать корм свиньям, она на молотьбу пошла.

— Я уже дал, — буркнул Борис. — Можешь передать, чтобы она не беспокоилась.

— Мама пошла на молотьбу помогать, потом нам придут помогать, — объяснял Павел, — и еще она сказала, чтобы я с вами побыл, а то вам будет скучно, и помог, когда будете свиньям давать.

— Тебе не страшно было идти одному так далеко?

— В школу еще дальше.

— Ах да, ты уже тоже в школу ходишь.

— Сегодня не пойду.

— Почему?

— Мне надо быть с вами.

Павелек держал под мышкой картонную папку, на которой неуклюжими печатными буквами сверху было написано: «Храбрые солдатики Павла».

— Это ты написал, Павелек?

— Нет, Марек. Только давно.

— И у тебя там солдатики?

— Да, но с вами я не буду в них играть, у меня есть еще карты, и я умею играть в очко.

— Магда не умеет играть в карты. И Эва тоже, хотя они старше тебя.

— Меня папа научил.

«Папа — это кто? Матеуш или Колодзей?» — подумал Борис, но не стал искать ответа на этот вопрос, он уже не видел Павла, видел Магду и Эву, то одну, то другую, видел себя, высунувшегося из окна; Магда, а может быть, Эва выбежала к киоску, и ее нет, что с ней могло случиться, может, она попала под трамвай или под машину? Ей уже давно пора вернуться, даже если в киоске была очередь. Он идет искать Магду, а может быть, Эва пошла к киоску и надо ее искать, определенно что-то случилось, кто-то бежит по улице вдоль парка в красной куртке, у Магды точно такая же куртка, а может, это Эва, нет, это не она, а совсем другая, незнакомая девочка, Магда лежит за мостом, откуда неожиданно выскакивает трамвай, она кричит, а может, уже не кричит, прохожие удивленно смотрят — куда это он несется, сломя голову, а Магда в парке сбивает каштаны и никуда не спешит, а может быть, это Эва. «Доченька, я так волновался». — «Ты, всегда, папка, зря волнуешься, посмотри, какой красивый каштан». За мостом громко звенит трамвай, колючий каштан колется, как маленький ежик. «Пап, привези ежа, ты говорил, что на охоте они есть». — «Обязательно привезу тебе ежа, детка». Конечно, на балконе возится еж, пугает лягушек, которых девочки ловят на лугу за Цитаделью, они их приносят ежу, а еж их съест только ночью, чтобы никто не видел. «Еж стесняется, что ест сырых жаб, правда, пап?»