Богуслав Когут - Калина

— Я в это не верю.

— Вам лучше знать. Вы ведь образованный.

Под тем предлогом, что ему надо греть плечо, Борис раскланялся, взял трехстволку и ушел в лес. В лесу было душно, парило, Борис быстро устал; он высматривал на поляне лань, но лань не появилась, не показывался и Лель, было пусто, где-то попискивали сойки. К вечеру Борис решил, что, пожалуй, стоит поехать к Матеушу, только сначала он поговорит с Калиной.

— Я тоже в это не верю, — сказала Калина, вертя в руках штуцер Матеуша. — Почему именно они герои? Можем пойти на кабана, скоро луна взойдет.

— Тебе не лень после целого дня молотьбы? — удивился Борис.

— Подумаешь!

— У меня нет разрешения на отстрел.

— Подумаешь! Кабаны ведь не нумерованы.

Он ничего не сказал. Смотрел на ее руки, нежно, почти ласково держащие ружье, вспомнилась Здися, никогда не державшая в руках огнестрельного оружия; как-то раз она поспорила, что выстрелит, и проиграла, так и не решилась нажать на спуск; все тогда смеялись, а Борис, защищая ее, сказал, что это очень женственно.

— Ты думаешь, у Леля нет больше забот, как ходить за тобой по лесу? — спросила Калина. — Разве ты через месяц после женитьбы убегал на ночь в лес?

— Дело не в этом.

— В случае чего, если вдруг кто объявится, можно сказать, что ты подстрелил кабана в своем округе, а он прибежал сюда.

— Да не в этом дело.

— А в чем?

— Ты ведь знаешь, за что сидит Феликс Туланец?

— Это не одно и то же. Там совсем другое.

«Плохое дело я задумал», — решил Борис, когда они уже шли с Калиной по лесу, а вслух сказал:

— Не забудь, что ты меня подбила на преступление.

— Не забуду, — рассмеялась она.

Луна долго не всходила, а когда наконец взошла, не могла пробиться сквозь облака, затянувшие горизонт на востоке. Они сидели на краю просеки, в тиши густого перелеска, время будто бы потеряло плотность, лишилось измерения, и Борису показалось, что остановились все часы на свете и люди перестали дышать, наступила пауза в беге времени, такое он ощущал когда-то в детстве, когда, забравшись на стропила сарая, прыгал вниз на пахучее сено; это было давно, и воспоминание удивило его своей четкостью.

— Борис…

— Да, Калина?

— Тебе говорил мой старик о костеле?

— О каком костеле?

— Значит, не говорил.

— Ты о чем?

— Хотят просить тебя костел в Подгродеце расписать.

— Меня — костел?

— Чего ты удивляешься. Ищут настоящего художника. Хорошо заплатят.

Для того чтобы сообщить ему о костеле, совсем не надо было устраивать эту ночную вылазку в лес. Поговорить ей хотелось, а не охотиться, вот так амазонка.

— Ты ведь хороший художник. Занял первое место на конкурсе, они узнали об этом и о том, что ты здесь. Хотят идти к тебе.

— Это ты подсказала им?

— Не совсем.

— Скажи, чтобы не приходили.

— Скажу. А почему?

— Я больше никогда ничего не буду рисовать.

— А что будешь делать?

— Не знаю, может, стану лесничим.

— Глупости ты говоришь. Я немного знаю тебя.

— Честное слово, живописью больше заниматься не буду. Никакой я не художник. Я просто человек, который ничего не умеет.

— Борис!

— Да?

— Ты меня своими разговорами не проведешь.

— Ты этого не-понимаешь.

— Возможно, не понимаю; тогда объясни так, чтобы я поняла. Чего ты зазнаешься?

— Я зазнаюсь? Я? Впрочем, ты попала в точку. Каждый такой, как ты говоришь, художник оттуда и берется. От предрасположения к исключительности, от самой что ни на есть заурядной мании величия. А если говорить точнее, от желания показать себя, доказать, что ты не тот, кто ты есть, не серый человечек, каких в данное время живет на земле три миллиарда, три миллиарда! А если взять прошлое и будущее вместе, то этих миллиардов есть, а вернее, будут миллиарды. Миллиарды миллиардов. Ну, так вот, такой человечек решает, что среди этих миллиардов, среди этого множества он должен как-то выделиться, иначе жизнь, эта пошлая жизнь, о которой он так хлопочет, за которую так боится, и так ее ценит, иначе эта жизнь не будет иметь никакого смысла. Кто ты такая? Одной меньше, одной больше на земле, разве это имеет какое-нибудь значение? Не имеет. Была ты или тебя не было — совершенно все равно. Но когда ты начинаешь делать то, чего не делают остальные, то ты уже становишься одной из немногих, так тебе кажется. А если ты делаешь это лучше, чем ряд тебе подобных, то ты начинаешь мнить, что твоя персона, твоя жизнь, твоя никчемная жизнь приобретает значимость, смысл. А уж если каким-то образом ты становишься Ван-Гогом, то тогда — да-да! — ты уже не пылинка во вселенной, тебя уже видно и слышно вширь и вдаль, в пространстве и во времени. И тогда ты можешь сказать себе: как много я сделала, как я была нужна миру, как хорошо, что я не умерла в грудном возрасте, не спилась, как Моника Гловацкая или Борис Рутский, как хорошо, что мои проклятые муки не заставили меня сменить профессию и так далее, как хорошо! И это будет правдой, потому что то, что останется или осталось после тебя, одного заставит прослезиться, другому откроет глаза на то, чего он никогда не видел, а многим другим даст хлеб, хлеб насущный, честно заработанный болтовней о Ван-Гоге, книгами о Ван-Гоге, торговлей Ван-Гогом, поделками под Ван-Гога, оплевыванием Ван-Гога. Но в то же время это будет неправдой, обманом, потому что никто не знает, сколько Ван-Гогов погибло в войнах или вообще не родилось, или стало лотошниками, и если бы с этим единственным тоже случилось такое, то никто бы о нем тоже не знал, значит, в сущности, все равно, был он или его не было, мучился или посвистывал, рисовал сумасшедшие подсолнухи или ловил рыбу.

— Ты ведь так не думаешь, Борис. Я вижу.

— Ты права. Можно это сказать по-другому. Каждый отдельный человек: ты, я — кем бы он ни был, открывателем, завоевателем, вождем, художником, — он безымянный, он нуль. Есть на свете именно эта человеческая единица или ее нет, для человечества это не имеет никакого значения. Три миллиарда людей множатся без Наполеона и без Ван-Гога, дело в том, что человек имеет значение только в коллективе и сквозь призму коллектива, любое произведение любого художника — велик он или мал, никчемен или гениален — является абсолютным концентратом индивидуальности, противоположностью коллектива, массы. Вождь, все равно какой — Александр Великий или Наполеон, — выражает желания, чувства, стремления масс; художник выражает нечто прямо противоположное, выражает антимассу. Выражает! Хочет выразить, ему кажется, что выражает. Отсюда эпохи, богатые вождями, бедны, как правило, гениальными художниками. Сам же художник бьется над своей антимассой независимо от того, гениален он или совершенно бездарен, он за это платит всегда одной ценой, это цена чудачества, донкихотства, одиночества, цена противостояния. Теперь ты понимаешь, почему это бессмысленно, почему быть художником абсурдно, если ты не гений.