Николай Лобко - Варенька

Варенька отлично помнила, что ей разрешено только погостить у матери. Однако Екатерине Ивановне, которой несладко жилось в доме, не хотелось расставаться с дочкой. Когда подошло время, она определила ее в школу. И теперь они обе жили в постоянной тревоге, как бы Геннадий Ксенофонтович не потребовал, чтобы девочка уехала.

Старательно хоронилась Варенька от отчима, и все же они встретились, да еще при самых неблагоприятных для обоих обстоятельствах.

Случилось это в начале зимы.

В комнате Геннадия Ксенофонтовича собрались актеры местного театра музыкальной комедии Гаспаров, Сорокин, и Грибовская — молодящаяся блондинка с бледно-розовым лицом и черными бровями, которую все в театре называли Мусей.

Сидя за роялем на круглом винтовом табурете, композитор исполнял свое произведение.

Актеры, расположившись в креслах, слушали и курили.

— Очень мило, очень. И кажется, во вкусе нашего главрежа, — растягивая слова, заговорила Грибовская. Она решительно подошла к роялю и, положив руку на плечо Геннадия Ксенофонтовича, небрежно взяла с пюпитра ноты. — Ну-ка, еще разок попробуем. Гаспарчик, подключись.

Гаспаров неохотно поднялся, подошел и стал за ее спиной так, чтобы видеть ноты.

— Прошу, маэстро, — улыбнулась она.

— Начинаете с затакта, — предупредил композитор и нажал клавиши.

— Ну как, Сорока? — спросила Грибовская после конца дуэта.

— Гром аплодисментов, — вяло ответил Сорокин. — Публика будет визжать и плакать.

— Я серьезно.

— А разве я шучу?

— Нет, с тобой нельзя говорить, — капризно надулась она и вздрогнула, услышав стук чего-то упавшего за дверью: — Ай! Что там?

Геннадий Ксенофонтович недовольно поморщился и поднялся из-за рояля.

А в соседней комнате, со страхом косясь на плотно закрытую дверь, Варенька, ползая на коленях, торопливо собирала разбросанные по полу книги. Вчера она оставила их здесь, сегодня зашла за ними, взяла и, случайно запнувшись за край ковра, упала. Ей бы вскочить и убежать, а она, растерявшись, принялась подбирать книги.

Дверь вдруг распахнулась, и в комнату вошел отчим. С книгами в руках Варенька испуганно села на пол.

— Ах, это ты, — с досадой пробормотал он.

Не спуская глаз с его бледного, почти безбрового лица с тонкими губами и серыми глазами, она утвердительно кивнула головой.

— Не шуми, пожалуйста, — сказал он и хотел еще что-то добавить, но в комнате появилась Грибовская.

— Ах какой восхитительный ребенок! — воскликнула она. — Друзья, Гаспарчик, Сорока, пожалуйте сюда. Я покажу вам чудо! Как тебя зовут?

Девочка несмело назвала себя.

— Варенька? Ну что за прелесть! Вы не находите? — обратилась Грибовская к вошедшим в комнату артистам.

— Наша ведьма что-то надумала, — отлично зная ее характер, тихо шепнул Гаспаров своему коллеге.

— Мягко стелет, сейчас кусать начнет, — уверенно отозвался тот.

Взволнованная Екатерина Иванова быстро вошла в комнату, сразу поняла, что здесь произошло, и подбежала к Вареньке, все еще сидящей на полу.

— Ты чего здесь?

— Екатерина Ивановна, дорогая, не уводите от нас свою дочь, — умоляюще сложила руки Грибовская. — Дайте нам полюбоваться вашим сокровищем. Девочка изумительно похожа на отца.

Гаспаров и Сорокин переглянулись, будто говоря друг другу: — «Вот оно!»

Между темноволосой, смуглой от сохранившегося еще южного загара Варенькой и белобрысым, светлокожим Геннадием Ксенофонтовичем не было никакого сходства.

— Зачем это? — удивился Гаспаров.

— Давние счеты, — тихо пояснил Сорокин.

В театре многие знали, что лет десять назад Муся рассчитывала выйти замуж за Геннадия Ксенофонтовича. Но тому вдруг приглянулась Екатерина Ивановна, на которой он и женился.

— Глядите, — продолжала актриса, — профиль, глаза, волосы точь-в-точь, как у тебя, Геннадий. Я, конечно, имею в виду не цвет. А уши!

— Варенька похожа на меня, — отлично поняв соперницу, сухо прервала ее Екатерина Ивановна.

— Ну, это бесспорно, — охотно подтвердила она. — То есть как две капли воды. Но что-то должно быть и от отца… — Прищурив левый глаз, она насмешливо посмотрела на смущенно переминавшегося композитора.

Сорокин и Гаспаров опять переглянулись.

— Вот ведьма!

— Здорово грызет…

— Геннадий Ксенофонтович — неродной отец Вареньки, — так же сухо произнесла Екатерина Ивановна. — И вы это отлично знаете.

— Первый раз слышу. — Приложив руки к груди, актриса широко открыла глаза и вдруг засмеялась: — Ах, понимаю. Это, значит, вроде похмелья в чужом пиру.

— Простите, я тороплюсь. — Не выдержав издевки над несчастной матерью, Гаспаров поклонился хозяевам и торопливо пошел к двери.

За ним последовал Сорокин.

Грибовская немного задержалась.

— Я уверена, мне бы легко удалось склонить Гаспарова на нашу сторону, — глядясь в зеркальце, сказала она своему раздосадованному приятелю. — Ты обратил внимание, как он пел? А с его мнением считается не только Федор Федорович, но и Кирилл Захарович. Тут было бы все решено. Но, к сожалению, нам помешали. Привет!

Она кинула зеркальце в сумку, громко щелкнула замочком и, широко улыбнувшись Екатерине Ивановне, поспешила к выходу.

Проводив ее до двери, Геннадий Ксенофонтович вернулся и приказал Вареньке уйти на кухню.

Оставшись наедине с женой, он сказал:

— Я нахожу, что визит твоей дочки слишком затянулся.

— Ей некуда ехать, — твердо заявила она, решив не уступать.

Не привыкнув слышать возражения от жены, он удивленно посмотрел на нее.

— Это меня совершенно не касается, — спокойно произнес он. Как часто бывает со слабохарактерными людьми, безвольный на стороне, он проявлял излишнюю твердость дома. — У нее есть отец, пусть он думает над этим.

— Но я мать.

— Твое прошлое меня тоже не касается.

— Куда же ей деваться?

— Не знаю.

— Это бессердечно.

— Почему? Мой дом не приют. Для меня она чужая.

— Но мне родная.

— И очень жаль. Не будь ее, сегодня меня бы не оскорбили.

— От Муси можно ждать любой гадости.

— Допустим. Но сегодня она решила поглумиться надо мной, а завтра найдется кто-нибудь другой. Твое прошлое — моя ахиллесова пята.

— Какое прошлое? Что я, украла, или убила?

— Нет. Просто ты была женой другого.

— Ты это знал.

— Верно. Однако в дом я брал тебя, а не твою дочь. Поэтому лучше, если она здесь не задержится.

— Но девочка учится. Если ее сейчас взять из школы, неизбежно возникнут толки, — используя одну из слабых сторон характера мужа, припугнула она.

Геннадий Ксенофонтович нерешительно помял бледно-желтую мочку уха.

— Хорошо, подождем до конца учебного года, — согласился он и ушел в свою комнату. Скоро оттуда донеслись нестройные звуки рояля.