Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

Пока Лев Иванович курил на перроне, влюблённая парочка оккупировала незанятое место напротив и ворковала о чём-то своём, не обращая внимания на пожилого астролога — что Окаёмова в данный момент очень устраивало. Ему не хотелось быть невежливым, а вести праздные дорожные разговоры сейчас Лев Иванович совершенно не мог — смерть друга на какое-то время напрочь отъединила его от всего окружающего: «Эх, Лёшка! — только это на разные лады вертелось в голове Окаёмова. — Ушёл, стало быть… ещё одним хорошим человеком стало меньше на нашей сволочной Земле!».

Водка смягчила боль, и Лев Иванович мог сейчас думать о друге, уже не испытывая острой тоски. Думать и вспоминать… и если бы не эта всё громче воркующая парочка! Конечно, им молодым до пожилого, угрюмого мужика напротив если и было немного дела, то с чисто практической точки зрения: тихий или шебутной? Напьётся и ляжет спать — или, мешая соседям, будет колобродить всю ночь? Однако в данном состоянии Окаёмову было невмоготу слушать их почти сплошь восклицательные предложения, и он, прихватив новую пачку «Примы», отправился в дальний — нерабочий — тамбур. Который пока пустовал — массового исхода в него курильщиков из вагона следовало ждать позже: когда проводница соберёт билеты и раздаст пассажирам постельное бельё.

Закурив, Лев Иванович сразу же захотел выпить ещё полстакана водки, но строго себя одёрнул: «Мало у них там своих пьянчужек — тебя только не хватало на Валентинину голову! Нет, голубчик — в Великореченск приедешь трезвым! И таковым останешься! Во всяком случае — до поминок! По твоему, сволочь, другу — по Алексею. Лёшеньке, значит, Гневицкому — шляхтичу голубых кровей».

Вообще-то польское — а тем более шляхетское — происхождение Гневицкого служило предметом добродушных подшучиваний на протяжении всех пяти лет их учёбы в московском станкоинструментальном институте. Однако сам Алексей свято верил в происхождение «русской» ветви их рода от ссыльнокаторжного польского повстанца Анджея Гневжицкого. Да и товарищи: подшучивать-то они подшучивали, но всерьёз оспаривать эту версию не собирался никто — напротив! В эпоху всеобщего советского «равенства» им где-то и льстило иметь у себя на курсе «аристократа». Тем более, что внешне — в профиль — Алексей очень походил на Феликса Дзержинского; да и весь его облик — худой, высоченный, с острыми чертами лица и поразительно светлыми (практически — почти белесыми) длинными прямыми волосами — ассоциировался с чем-то западноевропейским: правда, необязательно польским, а скорее — с тевтонским: эдакая жутко нордическая «белокурая бестия».

Конечно, не будь Алексей таким невозмутимо-ровным, одинаково приветливым со всеми сокурсниками, но и одинаково — о, совсем на чуть-чуть! — от них отстранённым, то шуточки были бы куда более ядовитыми, но гневаться Гневицкий решительно не умел: что, в свою очередь, тоже служило предметом невинных шуток — при такой-то фамилии да ангельское, можно сказать, терпение! Разумеется, это не относилось к прекрасной половине их курса — все до одной студентки прямо-таки боготворили Алексея. Но… издали! Охотно болтая с девушками, охотно помогая многим из них справляться с различными физико-математическими казусами, за все пять лет студенчества Алексей ни в какую из них — ни в «красавицу», ни в «дурнушку», ни в «так себе» — не влюбился даже, что называется, от нечего делать. Что, вкупе с пристрастием Гневицкого к вызывающе пёстрым одеяниям, давало некоторый повод для сплетен иным из разочаровавшихся дам — сплетен о его, не совсем правильной, сексуальной ориентации. Сплетен, в данном случае, вздорных: своеобразный эстетический вкус, алкоголь и боязнь быть «закрюченным» — вот что определяло поведенческие аномалии Алексея. И о чём сам Окаёмов узнал только на третьем году обучения — близко сдружившись с этим «аристократом». Один — из всего курса. Хотя приятельствовал, как уже говорилось, Гневицкий буквально со всеми: от избалованной, капризной «папиной дочки» Сонечки до забулдыги, циника, острослова и версификатора Генки Зареченского — до института отслужившего в армии, побывавшего и на целине, и матросом в «загранке», и даже, по его собственным туманным намёкам, помывшим золотишко где-то в предгорьях Алтая.

Вообще-то, на курсе считалось, что дружит Гневицкий именно с Зареченским — «иностранцы», дескать! — хотя ничего польского, кроме окончания его фамилии, ни в происхождении, ни в манерах, ни в облике Геннадия не было: происхождения — тёмного, манер — приблатнённо-ёрнических, вида — скорее, цыганского. Пожалуй, единственное, что давало некоторое основание считать их друзьями — это пристрастие к алкоголю. Не сказать, что прочие будущие инженеры являлись великими трезвенниками, — в том числе даже иные из девушек — но эти двое были легендой курса. Если не всего их приборостроительного факультета.

И дружба самого Окаёмова с Гневицким началась, как это нехитро предположить, тоже на алкогольной «почве» — и, надо сказать, забавно: первые два года учёбы Лев Иванович пил мало и редко — чем подчас вызывал насмешливое сочувствие не только сокурсников, но и сокурсниц. (Ох, уж эта «очаровательная» женская непоследовательность! Каждая, мечтая о муже-трезвеннике, девичьи симпатии почти всегда отдаёт лихо «гусарствующему» оболтусу!)

И как-то — солнечным октябрьским утром, на третьем году студенчества — Окаёмов, всю ночь зверски мучимый больным зубом, вместо института отправился в поликлинику, откуда (после сверления, убиения нерва и временной пломбы) попал в полупустую аудиторию. Где отличница Миррочка шёпотом информировала Окаёмова, что все их ребята и многие из девчонок сорвались в пивную — отмечать тридцатилетие Генки Зареченского.

Услышав это, произнесённое драматически приглушённым голосом известие, Лёвушка спохватился: чёрт! ведь Генка ещё вчера! сказал, что если к сегодняшнему дню раздобудет денег — то! а он из-за этого сволочного зуба — надо же! совсем, чёрт побери, забыл!

Прошептав Миррочке, что он тоже «линяет», Окаёмов незаметно выскользнул из аудитории — посредством мышьяка избавленный от зубной боли, Лёвушка сразу же вспомнил о многих радостях жизни: в частности, о кружке кисловатого бочкового пива в дружеской шумной компании. Да ещё — на халяву! И хотя Окаёмов отнюдь не был жадным, но какой же русский не любит этого сладкого слова: ХАЛЯВА? Чьё сердце, услышав его, патриотически не ёкнет в груди?

Большая, полутёмная пивнушка на Каляевской — недалеко от «Новослободки» — встретила Лёвушку густым табачным дымом, резким аммиачно-пивным запахом и слитым в единый гул множеством не совсем трезвых голосов. (Увы, через год, в ходе очередной иезуитской компании по борьбе с пьянством, этот демократический «Пивной зал», как и ещё много ему подобных, будет злодейски закрыт — но счастливые в своём неведении студенты станкоинструментального об этом пока не знали.)