Юрий Тешкин - Полковник

— Вот и Колька говорит…

— Какой Колька?

— Да Колька наш, ну, совхозный, муж подруги-то, о которой я начала.

— А-а-а… так что он? Колька-то… — Полковник усаживается за стол, берет стакан остывшего чая.

Журчит тихонько речь Нины Андреевны. Как тихо летящий снег: и даль не разглядишь, и близь слишком уж близка… Ну, вывали сейчас на стол все эти разговоры вокруг, все книги, газеты, телепередачи и всю прочую и прочую информацию, которая, согласно своему назначению, должна якобы давать представление о нашей жизни — ведь легко можно будет ошибиться, разглядывая все так близко под носом. Легко споткнется глаз о штрих, мазок случайный, однако ж донельзя искажающий всю суть. Оттого и сидит так под тихо льющуюся речь полковник, дышит ровно, чай прихлебывает. Порой заденет что-то слух его, слово или фраза: «Кипяточек — парень бравый, но без сахара — дурак!» — и опять все льется ровно, усыпляюще… Впрочем, вот ведь совсем недавно, лет пять или семь тому назад в санатории, знакомый слесарь-водопроводчик Ваня Гуров как-то остановил полковника по случаю процесса о шпионах, широко освещаемого в то время в газетах. Остановил, зубами скрежетнул, дохнул многолетним перегаром: «Слыхали про шпионов? Вот ведь суки! Да я за Родину — вот, — и Ваня сжал кулак, — у меня вот, вот, — он быстро закатал, почти сорвал рукав, — рука покалечена, семьдесят два часа нас учили и в бой… мы по шоссе, а он бомбить… семьдесят два часа… ничего не знаем… надо бы, понимаешь, разбежаться, а мы в кучу, как бараны, от страха, а он на нас бомбу, из пулемета… а-а-ах…»

Но это все было в порыве как бы неразговорных каких-то начал. Так что потом обоим было даже при встрече и неудобно чего-то, словно они нарушили запрет какой-то, проговорились про то, что должно лишь угадываться, существовать как некая интимность бытия — лишь между своими по крови. Неизвестно, куда направился Гуров после этого, полковник же — в библиотеку с высоким камином, снял томик Гоголя с полки, нашел строчки, которые знал наизусть:

«…знаю, подло завелось теперь на земле нашей, думают только чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие басурманские обычаи, гнушаются языком своим, свой со своим не хочет говорить, свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чоботом бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского человека. И проснется она когда-нибудь, и ударится он горемычный об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело. Пусть же знают они, что такое в Русской земле товарищество! Уж если на то пошло, чтобы умирать, так никому ж из них не доведется так умирать!.. Никому! никому!.. Не хватит у них на то мышиной натуры их!»

— Дядя Паша, здравствуйте! — ворвалась в их стариковское чаепитие Лариска, только что с улицы, краснощекая, радостная. — Бабуль, а у нас историю в школе отменили!

— Как историю? — удивляется полковник. — Всю, что ли? И Петра Первого, и Ивана Грозного?

— Да нет же, нет! Только Сталина.

— Почему?

— Да не нужен он больше, дядя Паша.

— Да-а… — покачал головой полковник.

— А вот во вчерашней «Литературке», соседка показывала, пишут, — сказала Нина Андреевна, губы поджав, — что, если бы он сейчас был у власти, того, что на Кавказе творится, никогда б не было, ведь убивают, насилуют!

— Ну-у… опять ты, баба Нина?! А чем лучше, если б он для этого спокойствия тоже кого-то убивал? Ведь что в лоб, что по лбу! Правда, дядя Паша?

— Да, ты права, Лариса, и то зло, и это… — Он хотел было добавить, что из двух зол надо бы выбрать меньшее, но кто скажет, где оно меньшее, — но Лариска воскликнула:

— Баб Нин, ты что — забыла-а? Тебе ж на родительское собрание!

— О-о-о! — Нина Андреевна перевернула чашку. — На родительское бежать, стирки навалом, дел, дел сколько!

— Давайте я схожу, — предложил полковник.

— Ой, спасибо, Павел Константинович, и всегда-то вы меня выручаете, дай бог вам здоровья!

Когда полковник вернулся с собрания, на кухне в пальто и шапке сидел за столом Сашка. Поздоровавшись с полковником за руку, Сашка снял шапку и немного поклонился:

— Павел Константинович, суббота, банный день, выручайте человека!

— Бесстыдник ты, Сашка, — сказала Нина Андреевна.

— Сколько тебе? — спросил полковник.

— Пятерик, — обрадовался Сашка.

— Совести у тебя нет совсем, — сказала Нина Андреевна.

— Я ведь все-таки, мать, работаю, уже четвертый год на одном месте… рабочий человек…

— Знаю я твою работу, ох…

— А что? Чем моя работа твоей хуже, а? И начальник знаешь у нас какой, а? Во-о мужик! Отставник, вроде вот Павла Константиновича, порядок крепко знает…

— Мурасеев? — сказал полковник.

— Мурасеев, — чуть удивившись, ответил Сашка, помедлив, — а что?

— Всегда с портфелем, на портфеле два замка, золотая монограмма.

— То-очно, — удивился Сашка, — откуда, Павел Константинович?

— Старый разведчик, — засмеялась Нина Андреевна.

— Держи, Саша, — сказал полковник, протягивая десятку.

— Червончик, — ласково произнес тот. — Или разменять? Так я мигом.

— Да бери, бери… отдашь, ты же рабочий человек.

— Спасибо!

— Чего там, иди, иди, а то закроется.

— Что вы? До восьми ведь!

— Бесстыдник ты, Сашка!

— И это верно, мать, Жить-то надо, пошел я, ну всего, а то и правда закроется, пошел, спасибо…

— Вот шалопут, — засмеялась вслед Нина Андреевна, — я сейчас Лариску быстренько покормлю, сосисок отварю, потом чай пить сядем, хорошо? Что там на собрании-то было?

— Да не собрание, а базар! Чистый базар, Нина Андреевна. Не поймешь о чем и говорили. Об отмене истории говорили. Это, все говорят, слава богу — потому что никто не знает, что говорить сейчас детям. Об «Интердевочке» говорили — это книжка такая, Нина Андреевна, сейчас написана, ходит по школе, до дыр зачитали. О «Детях Арбата», о СПИДе…

— Да-а, беда…

Уже узнает Сашка некоторых автовладельцев. Вон летчик идет со сто пятнадцатого места.

— Куда летим сегодня? — спрашивает, подавая карточку через окошечко.

— В Вену, — отвечает летчик со сто пятнадцатого, — потом Париж, Милан, Венеция…

За эти годы Сашка на автостоянке вполне освоился. Историю отечественного автомобилестроения трудами товарища Мурасеева изучил досконально.

А вот и Витя Козлов появился с сорок шестого места. Сашка заранее достает его карточку, где написано, что Вите дозволено ездить на машине по доверенности старшего брата, пока брат отбывает срок в местах, знакомых и Сашке.