Павел Иевлев - Город людей

— Лежи, лежи, Оленька! — над ней, в ореоле потолочного светильника, возникло лицо Лизаветы Львовны, — Тебе нельзя… Кровотечение…

— Что с Иваном? — собравшись с силами, выдавила из себя еле слышно Ольга. — Что… что с ребенком?

— Прости… — Лизавета, кажется, плакала. — Не смогла я их спасти. Обоих…

На Ольгу как будто внезапно опустилось ледяное мокрое одеяло. Она с невообразимой четкостью поняла, что недолгая жизнь ее закончилась. Вот сейчас, здесь. В этот момент всё, чем она была, что составляло ее жизнь, что определяло самую ее суть, ту Ольгу Громову, которую она видела каждый день в зеркале, — всё это исчезло в черной воронке невозможной потери. Будет ли что-то дальше, или ее завернутый в простыню труп вынесут вечером на мороз, — это уже случится не с ней, потому что ее больше нет. Ее как будто перезагрузили вместе с реактором.

Внизу живота снова вспыхнула жгучая боль, и она потеряла сознание.

***

— Да, я использовала его без клинических испытаний! — зло и резко, упрямо наклонив голову, говорила Лизавета Львовна. — У меня не было выбора!

— А если бы… — начал было Воронцов, но резко заткнулся под ее испепеляющим взглядом.

— Если бы что? — нависла она над ним, встав. — У меня было три пациента с резаными-колотыми, один с травматической ампутацией, семеро облученных в последней стадии лучевой, двое с ураганной пневмонией и одна с маточным кровотечением после выкидыша.

Она показала рукой на безучастно сидящую в углу Ольгу.

— И на все это двенадцать доз пенициллина, шесть доз промедола и ноль медицинского опыта! Я могла оставить их умирать или попробовать. Времени на полный цикл испытаний у меня не было, на мышах препарат показал себя фантастически, я проверила на собаке — надеюсь, ее хозяйка меня когда-нибудь простит, — разрез зажил буквально на глазах. Обезьян мы тут не запасли, извините.

— И каков результат? — спросил Палыч.

— Все живы, все вне опасности. Все, насколько я могу судить, здоровы, за исключением случая травматической ампутации руки — рука назад не отросла, хотя я уже была готова поверить и в это. Препарат воистину волшебный.

— А на себе-то проверили? — раздался неприятный голос сзади.

Ольга вздрогнула — с тех пор как она вышла из лазарета, Куратор ее не преследовал, но все время как-то оказывался рядом. Ничего не говорил, но смотрел так, как будто чего-то ждет. Это было неприятно. Ольга не боялась его — она теперь, кажется, вообще ничего не боялась, — но чувствовала исходящее от него напряжение.

Лизавета встала, повернулась к нему и жестко сказала:

— А как, вы думаете, я узнала о его свойствах?

— А действительно, как? — примиряюще сказал Палыч.

— Случайно, — призналась биохимик. — У меня люди в лазарете умирают, а я сделать ничего не могу, и смотреть на них не могу…

Она заметно побледнела, вспомнив, и глаза ее заблестели.

— Я, чтобы отвлечься, пошла в лабораторию, занялась препарированием мантиса…

— Кого? — удивился директор.

— Такое название я дала существу, которое напало на наших людей на складе. За внешнее сходство с членистоногим насекомым отряда богомоловых Mantis religiosa.

— Да, действительно, — признал Палыч, — есть в нем что-то от богомола…

— Очень немногое, как оказалось, — покачала головой Лизавета. — Просто передние конечности складываются похожим образом и визуально схожа голова. Но это не насекомое, разумеется, насекомые такого размера невозможны. Система дыхания насекомых…

— Давайте ближе к делу, — оборвал ее Куратор.

— Я была расстроена. Я была рассеяна. У мантиса очень плотные кожные покровы, рука дрогнула, хирургический нож, которым я делала латеральный разрез, соскочил и рассек мне левую руку в районе запястья до кости. На разрез попала… не знаю, чем является эта жидкость в организме мантиса, потому что кровеносной системы, как таковой, у них нет. Пока я искала, чем промыть и перевязать руку, разрез полностью затянулся, и через несколько минут не было даже шрама.

Лизавета вытянула руку вперед запястьем и поддернула рукав халата. Все уставились на нее.

«Рука как рука, — равнодушно подумала Ольга, — что они пялятся?»

— Я провела несколько экспериментов и обнаружила, что телесные жидкости мантиса являются невероятными по силе метаболическими агентами и обладают моментальным регенеративным действием, — продолжила биохимик сухо. — Разумеется, я не исключаю существования каких-то негативных побочных эффектов, которые проявятся позже. Но вряд ли они будут хуже, чем смерть от кровопотери или лучевой болезни.

Лизавета замолчала и села на место. Воцарилось молчание — все обдумывали сказанное.

— Интересные перспективы, — сказал, наконец, Куратор. — Когда мы восстановим сообщение с Родиной, это нам зачтется. Кстати, когда?

— Реактор працюе, — доложил главный энергетик. — Энергию мы дадим.

Николай был еще бледноват, но никакого сравнения с тем живым трупом, который Ольга видела перед перезагрузкой. Просто устал человек. Сейчас в Убежище горел свет, и было относительно тепло — в жилых помещениях держали плюс восемнадцать, грея воздух электрическими калориферами.

— Так в чем дело? — раздраженно спросил Куратор. — Чего мы ждем?

— Я делаю расчеты, — сказал ему Матвеев.

— И как долго вы собираетесь их… делать?

— Пока не сочту, что повторный пуск установки достаточно безопасен.

— Безопасен — по сравнению с чем? — ехидно осведомился Куратор. — Мы здесь то ли вымерзнем, то ли от голода загнемся.

— Реактор не даст нам замерзнуть, даже когда на поверхности установится абсолютный ноль, — спокойно ответил Матвеев. — Продуктов нам хватит на пару месяцев. У нас есть время. Вы уже один раз настояли на пуске, когда я был против — и что вышло? Структура Мультиверсума — не то, с чем стоит шутить. Надо понимать, что мы внутри локального пузыря реальности, собственной микровселенной. Ситуация абсолютно уникальна, мы как бы перпендикулярны всем прочим срезам, надо полностью пересчитывать всю физику. И да, мне приходится все считать вручную, потому что наша БЭСМ осталась, естественно, наверху.

— Товарищи! — веско завершил дискуссию директор. — Предлагаю дать товарищу Матвееву время, он наиболее компетентен в обсуждаемом вопросе. Кто за? Кто против? Кто воздержался?

Воздержался один Куратор, остальные без энтузиазма проголосовали «за».

— На этом собрание партактива предлагаю считать закрытым. Хозяйственную повестку обсудим в рабочем порядке, — подытожил Палыч.

Хозяйственная повестка Ольге была неинтересна, и она просто ушла. На собрания ее звали по инерции, а она на них ходила по привычке. После смерти мужа ее принадлежность к руководству Института стала очень условна. Девушка по собственной инициативе взяла на себя организацию сектора гидропоники, но только потому, что не привыкла сидеть без дела. В душе у нее было пусто, а работа хотя бы как-то заполняла этот мерзлый вакуум.