Борис Дышленко - Людмила
- Название:Людмила
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:«Юолукка»
- Год:2012
- Город:Санкт-Петербург
- ISBN:978-5-904699-15-4
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Борис Дышленко - Людмила краткое содержание
Людмила. Детективная поэма — СПб.: Юолукка, 2012. — 744 с.
ISBN 978-5-904699-15-4 cite Борис Лихтенфельд
empty-line
8
Людмила - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
— До Шастова, — сказал я ему, — до вокзала.
Парень не посмел возражать. Мы поехали по вполне приличной дороге — здесь они все неплохие, — и он неплохо вел, хотя и был на взводе. Отсюда, с этой верхней дороги, открывался прекрасный вид на город, проступающий в зелени своими яркими крышами, островерхими башенками и террасами из золотистого камня, — на город, на парк, на полукруглый и синий, почти неаполитанский залив. Я спросил у парня, можно ли закурить.
— Хм, он еще спрашивает! — обиженно сказал бармен. А может быть, он был не бармен.
Он тоже закурил.
— Как насчет музыки? Я включу? — спросил он.
— Твоя машина, — сказал я.
Я думал, это будет какая-нибудь попса, но у него в кассетнике оказалась хорошая пленка Элвиса Пресли. Мы мягко спускались вниз под музыку. «Heartbreak Hotel». Эта песенка вполне отвечала моему и, кажется, и его настроению.
I’m so lonely, I’m so lonely
I’m so lonely that I could die.
Я включился и стал тихонечко подпевать. Парень бросил на меня косой взгляд, но там сквозь обиду уже просвечивало любопытство.
— Ты понимаешь, о чем он поет? — спросил я.
— Не очень, — сказал он, — что-то про любовь.
And tho’ it’s always crowded you can still find some room
for broken hearted lovers to cry there in the gloom
And be so lonely, oh so lonely
Oh so lonely they could die.
— Про любовь, — сказал я, — про любовь и про одиночество и... про другие тяжелые вещи.
Бедный маленький дурачок, он не знает, что при жизни его усатого кумира он не мог бы не только слушать вот такое «про любовь», но и приклеить к стеклу портрет обожаемого вождя — и в этом могли бы усмотреть «оскорбление величества», и тогда... «Почему он не знает?» — подумал я.
They been so long on Lonely Street they never will go back
and they’re so lonely, oh they’re so lonely,
they're so lonely they pray to die.
Мы проехали несколько поворотов по ровным улицам Шастова — в этом городе не было таких крутых подъемов и спусков, как в Гальте — и остановились у вокзала. Я засунул две десятки между портретом Сталина и стеклом, кивнул парню и побежал на перрон как раз к подошедшему из Гальта зеленому поезду.
Проводник неохотно откинул стальную площадку, чтобы я смог подняться по ступенькам в вагон. Видимо так близко от Гальта он никого не ожидал. Оказалось, что шустрый мужик уже успел пристроить на мое место, расплывающегося от жира восточного купца, заполнившего собой, своими картонными ящиками и одуряющим запахом фруктов почти все пространство купе. Двое старичков (он и она) робко жались на нижней полке и не смели пошевелиться. Проводник пытался подселить меня к шестерым однополым лилипутам из мюзик-холла, которых (вероятно, за ту же цену) он понуждал потесниться, но, увидев мое удостоверение, он понял, что я не расположен вести с ним переговоры. Мандариновому магнату вместе со своими пахучими ящиками пришлось переселиться куда-то в другое купе, и пока я, глядя на проносящиеся за окном пестрые склоны, курил в коридоре, мои вновь обретенные соседи, успели переодеться и разложить свои вещи. Седая, снова ставшая крупной и строгой старая женщина с уже неспособным ее защитить, хрупким и слабеньким спутником жизни, скорее, ребенком. Этот чистенький, промытый в каждой морщинке старичок в голубоватой маечке и с пластиковой, дырчатой шляпой на петушиной головке, встал и представился:
— Полковник Цветочкин Вячеслав Александрович. Летчик-истребитель. Дважды Герой Советского Союза.
Я с удовольствием пожал его мужественную руку.
За опущенной рамой окна далеко по краю равнины дрожал и плавился горизонт, чуть ближе темнели кое-где редкие островки лесозащитных полос среди пологих, прорытых желтыми оврагами склонов, сбегающих к пыльной проселочной дороге, вьющейся вдоль нашего пути. Жизнь за окном нашего поезда больше не была дискретной. Кольцо Мёбиуса разомкнулось — оно превратилось в ковровую дорожку с мокрыми следами веника, темно-красную с двойными, как рельсы, белыми полосками ближе к краям, выцветшую и истертую до белесоватой нитяной основы, уходящую далеко в обе стороны, — но я уже выбрал свою. Я пошел туда, где из приоткрытой двери купе негромко звучала исполняемая двумя старческим голосами песня, и остановился у окна, напротив. Мои соседи выпили по рюмочке «коньячку» на посошок и теперь тихонько напевали:
Мотор весь пламенем пылает,
Кабину лижут языки.
Судьбы я вызов принимаю
Простым пожатием руки.
Они пели эту песню на два голоса, точнее, исполнив вторым голосом весь куплет, потом еще повторяли отдельно две последние строчки первым.
Меня достанут из обломков,
Поднимут на плечи каркас,
Зальются в небе птицы громко,
Последний раз проводят нас.
И снова высоко и печально старички повторили:
Зальются в не-эбе птицы гро-омко,
Последний раз проводят нас.
Да, конечно, теперь я его узнал, даже если это был и не он. Я подумал, что, может быть, это был тот самый летчик, который когда-то (тоже в поезде) угостил меня плиткой шоколада. А может быть, это был не он, но какая разница? Сейчас мне очень хотелось спеть эту песню вместе с ними, но я подумал, что это было бы кощунством.
Я взобрался на верхнюю полку и стал смотреть за окно, где остатки гор уже окончательно сменила бескрайняя вращающаяся степь. Я возвращался в Ленинград. Мой мертвец остался там, где я его похоронил.
Выход
Итак, с летчиками я разобрался. Это были храбрые и отважные люди, защищавшие в нашем небе нашу страну от фашистских захватчиков и защитившие ее и напоследок подарившие мне плитку шоколада. И это не они приходили к Прокофьевым топтаться там на снегу. С теми тоже все было ясно, но ясно было мне, а нужно было сделать так, чтобы это стало ясно всем и чтобы в дальнейшем никто даже случайно не принял меня за одного их них. А Кипила... Что Кипила? С ним тоже всё было ясно. Кипила был арестован. Я не присутствовал при самом аресте, но иначе быть не могло — ведь не даром же я послал две пули из отцовского нагана в штабель бревен, сложенных у решетки игрушечного замка. Мне, конечно, жаль было, что я не сумел предотвратить убийство глупого Зигфрида, — как бы там ни было, этот курортный Казанова не заслужил такой участи, — но разница, которую покажет баллистическая экспертиза будет слишком очевидна, чтобы обвинить в его смерти меня. Тот город, где я родился и вырос и где все это произошло... Я все-таки не стал жечь его дотла: там, на склоне горы в темноте все же светились огоньки сигарет — там кому-то еще был нужен Прокофьев со своей музыкой, и мальчики в летнем кафе все еще несли всякий вздор, и Гена Долгов продолжался заниматься философией в своей бочке. Я не говорю, что кто-нибудь вышел из этого города живым, но, может быть, и время еще не настало?
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: