Катя Саргаева - Мирное небо

— А почему бокала два? И в кабинете я видела цветы, но думала, что это ты сама купила, — спросила она.

— Потому что у меня вчера был неожиданный гость.

— Гость? Мужчина? — Ева смотрела на меня подняв брови. — Когда ты успела найти мужика?

— Много лет назад, это мой старый знакомый.

Я замолчала, не зная как мне сказать о главном. Ева решила, что на этом мой рассказ окончен и продолжила было свой.

— Слава тоже влюбился в Испанию.

— Это был твой отец, — перебила я Еву.

Она просто молча смотрела на меня, а брови ее ползли все выше.

— И давно ты с ним… что у вас с ним?

— Вроде бы ничего. Он позвонил вчера днем, мы долго разговаривали, а потом я предложила ему приехать. Смысл не в том, что у нас с ним. Он хочет с тобой познакомиться.

Ева начала расспрашивать о нем, его жизни, женат ли он, есть ли у него другие дети. Задавала даже такие вопросы, ответы на которые я и сама не знала, не настолько у нас с ним были близкие отношения, что бы знать мне все эти вещи. А ее интересовало буквально все. Ева ни разу за все годы не спрашивала меня о нем. А теперь ее как будто прорвало.

— Я сказала ему, что познакомлю вас, если ты этого захочешь. Что мне ему сказать?

— Я не против познакомиться. Но это еще не означает, что я захочу с ним общаться.

Да кто бы сомневался!

— У тебя такое серьезное лицо, — заметила я, — ты как будто всему этому не рада. Если честно, я считала, что ты с энтузиазмом примешь эту новость.

— Знаешь, почему я никогда тебя о нем не спрашивала? Потому что он трус! Деда рассказывал мне, во что превратилась ваша жизнь в тот месяц, пока я болела. А он отказался мне помочь! Испугался! Он бросил меня умирать из-за трусости! Ведь я могла умереть. Как можно спокойно дать умереть своему ребенку?! И не имеет значения то, что он не знал о моем существовании.

Я смотрела на Еву и видела, что я перестаралась. Она считает, что все родители готовы миллиарды раз сгореть заживо ради счастья своего ребенка. Однозначно многие, и их большинство, но однозначно не все. Я это знала как никто. К тому же, как бы мужик не любил своего дитятю, ему и на километр не приблизиться к материнскому инстинкту. У нас это в крови. На уровне подсознания. На кончиках пальцев. В самом дальнем закоулке обоняния и слуховых вибраций. И в то же время в самом центре нашего костного мозга. Мужчине природа отвела самую незатейливую роль осеменителя. Нас же наделила величайшим даром — материнством. Все в этом слове. Оно огромно как космос, всеобъемлюще. Ведь сама жизнь — это сильнейший наркотик, который вызывает у тебя и счастье, и эйфорию, и приятные галлюцинации, дарит те ощущения, которые ты никогда ранее не испытывал. Создать ребенка в пределах своего тела, родить — это создать новую жизнь. Огромную как космос, всеобъемлющую.

Я попыталась объяснить Еве, что не все родители одинаковые. Все чувствуют по-разному. Я — это не норма, я — это крайность. Она слушала, и постепенно начала соглашаться со мной, ведь родители Леры уехали, и оставили ее одну. А вдруг что-нибудь случилось бы на этой вечеринке, или другой, которые она закатывает почти каждый день? А мама одной одноклассницы Евы не стала сдавать для нее кровь, когда та попала под машину, и разорвала бедренную артерию, вследствие чего потеряла много крови. Ее мама больше всего на свете боялась больниц и иголок, а от вида крови падала в обморок. Тогда ее мама сказала, что пусть кровь берут из донорского банка. Не зря ведь она налоги платит, из которых идут деньги в оплату тем людям, которые эту самую кровь в их банки сдают. Она вспомнила еще не один случай. Я объясняла ей, что все это нормально, ведь никто не умер, и даже не был на грани этого. Просто все люди устают, и все подвержены страхам.

— Но ведь ты не боялась? — опять начала настаивать Ева. — Ведь ты, не задумываясь, сказала, что поделишься со мной печенью. И так же, не задумываясь, пошла к нему просить о помощи. Ведь он не знал обо мне, и тебе пришлось выдать свой секрет под страхом того, что он захотел бы вмешаться в твою жизнь, и участвовать в моей жизни. Ведь ты же этого не хотела? Потому и не рассказала ему обо мне?

— Да, все так и было. Но не надо всех со мной сравнивать.

Лицо Евы вдруг смягчилось, она посмотрела на меня своим самым любящим взглядом, так она смотрела на меня когда была маленькая.

— Мамочка, — Ева подошла ко мне и обняла, — ничья мама из всех моих знакомых не бросила бы свою жизнь, пусть и на десять месяцев, чтобы поехать жить в Лейпциг. Все мамы моих подруг вечно твердят, что и так на них жизнь положили, и больше ничего для них не сделают. Вероятно мне досталась лучшая мама на свете. Пусть ты циничная грубиянка, но ты моя , и я ни на кого тебя не променяю.

— Я сейчас расплачусь, давай сменим тему, — говорила я крепче прижимая Еву к себе. — Так что мне сказать твоему папаше?

— Зови его в гости.

— Малыш, тут такое дело, мы с ним случайно переспали, — Ева кинула на меня укоризненный взгляд. — Мне не хотелось бы изображать счастливое семейство, и я не хочу снова завязывать с ним отношения. Но мне будет трудно это сделать если он будет рядом, поэтому, я не хотела бы с ним встречаться. Ты не против, если вы как-нибудь сами?

— Против. Но я готова миллиарды раз сгореть заживо ради твоего счастья.

Ева

Моя мама главный человек в моей жизни. Она говорит, что наши жизни неразделимы, но чувствует это только она, потому что родила меня. Когда я вырасту, и у меня будут собственные дети я это пойму. Но мама ошибается, я это тоже чувствую. Наши жизни неразделимы. Я знаю, что она любит меня больше всего на свете, но это не только знание, я чувствую это на подсознательном уровне.

В моей памяти отложилось очень много разных воспоминаний, и многие из них очень ранние, из трех, четырехлетнего возраста. Вот одно из первых. Я сижу в песочнице на детской площадке (на мне почему-то разные сандалики) и леплю пасочки из песка. Что такое пасочки я не знала, и мама сказала мне, что это такой кекс, называется пасхальный кулич, и делается он к определенному празднику. Я думала, что праздник этот крайне редкий, потому что мы никогда его не праздновали. Я сижу в песочнице и леплю пасочки. Рядом со мной сидит Антон, местный мальчишка-забияка. Он уже всех достал, вечно бьется, дергает девочек за волосы, бросается в прохожих собачьими какашками и ломает мои пасочки. На одной из лавок, которые стоят по периметру детской площадки, сидит мама и пристально меня бдит. Мама Антона вечно сидит, уткнувшись в очередную книжку. Краем глаза я вижу, как к маме подходит деда, он наверно вернулся с работы, в руке у него три мороженых. Слышу, как мама начинает чихвостить дедушку.

— Папа! Ты когда-нибудь уймешься? Я тебе вчера двадцать раз сказала — никакого мороженого, разве ты не слышал, как она кашляет?