Катя Саргаева - Мирное небо

— Но она так просила, — пытается оправдаться деда.

Тут из подслушивания меня вырывает Антон, он выхватывает у меня из рук лопатку и начинает разносить ею мои пасочки. При виде деда я смелею, он никогда меня не ругает, что бы я ни сделала. С дедом можно все. И вот я встаю, хватаю свою лопатку и со всей дури резко дергаю ее на себя. Потеряв равновесие, Антон падает от неожиданности. Обалдев от моей борзоты он решает дать мне сдачи, кидается на меня и со всей дури кусает меня за руку выше запястья. От боли и обиды я захожусь слезами. В долю секунды ко мне подлетает мама и спрашивает что произошло, так как будучи занятой ссорой с дедой упустила момент, когда Антон меня укусил. Мама пытается меня успокоить.

— Котенок, золотой, что случилось? Ты ударилась?

Я убираю ладошку с места укуса, к которому инстинктивно ее приложила, и вся честная песочница видит как из ран, оставленных зубами Антона сочится кровь.

— Кто это сделал? — я вижу, как мамины глаза наливаются кровью.

Тебе хана, думаю я, указывая пальцем на Антона. И тут мама превращается в дикую пантеру, которую мы с дедом недавно видели по телевизору в программе «В мире животных». Она становится на четвереньки, выгибается в спине, и в один прыжок оказывается рядом с моим обидчиком. Я с любопытством наблюдаю за этим, даже перестаю реветь, забыв о боли в руке. Мама, глядя ему в глаза, берет его руку и кусает ее. Антон таращит на мою маму глаза, пытаясь не заплакать, ведь взрослые так не поступают. Просто он не знает, что моя мама Чайка. Он не выдерживает и начинает реветь. К нам подбегает деда и пытается унять маму. Я уже давно поняла, что это бесполезно, деда видимо нет, хотя живет с мамой уже бесконечно огромное количество лет. К нам подскакивает чья-то мамаша и накидывается на мою маму, кричит, что она совсем сумасшедшая. Наконец и мама Антона отрывает глаза от книги и видит, что что-то происходит. Подходит к нам и начинает ругаться с мамой, та мамаша, что подскочила первой, поносит маму вместе с мамой Антона. Моя мама кричит на них какими-то странными словам, которых я раньше никогда не слышала. Может она говорит на другом языке? Но это явно не русский, не английский и не немецкий, эти языки и я знаю, а тот, на котором сейчас говорит мама нет.

— Вера! Прекрати материться, здесь же дети! — говорит деда, дергая маму за руку.

— Ой, да брось! Эти дети наслышались от своих папаш алкоголиков еще и не такого!

— Сомневаюсь, — бурчит себе под нос деда.

Я вспоминаю о боли в руке и опять захожусь слезами. Ко мне присаживается деда и разворачивает мороженое. Второе дает ревущему рядом Антону. А ему-то за что?! думаю я, ведь пострадала я! За эту выходку деда получает вдвойне, от моей мамы и от мамы Антона, так как у того «все горло красное». Деда бормочет что-то о том, что хотел как лучше, берет меня на руки и уходит домой.

С того момента со мной перестают играть все дети на детской площадке, и в садике тоже, потому что почти все они из моей группы. Через неделю мама устраивает в детском саду праздник без повода. Вот она готовит на кухне всякие вкусности, деда сидит с ней. Я выглядываю из коридора.

— Котлетки жирноваты получились, — замечает деда.

— Вот и отлично, — говорит мама, — пусть эти тупоголовые суки вместе со своими такими же тупоголовыми отпрысками обосрутся.

— Вера, ну нельзя так.

— Как нельзя папа? Что хочу, то и думаю! А так как они, значит можно? Это же надо, запретить детям общаться с Евой! Тупые овцы! Твари! Стадо! Следить надо за своими детьми, оторвать свои целлюлитные жопы от дивана перед телевизором и наблюдать за тем, во что превращается твой ребенок. Воспитывать! А эта идиотка Ира ничего вокруг себя не видит, живет в своих глупых любовных романах, потому что муж ее последний раз трахнул видимо тогда, когда они зачали этого кретина недоделанного Антона. Еще и назвали по-дебильному, Антон-гандон.

— Нормальное имя, — сказал деда сквозь смех.

Потом он заметил меня и, глядя на маму, приложил палец к губам. Я забралась на руки к деду. Мама была злая, из глаз ее летели молнии.

— Может у меня день рождения? — спросила я маму.

Я никак не могла понять, что у нас грядет за праздник, ведь уже все столы заставлены всякими угощениями. А может это тот праздник, на который делают настоящие пасочки?

— Нет, котенок, день рождения у тебя еще не скоро, в августе, а сейчас май.

Какая бы мама злая ни была, со мной она всегда разговаривала очень нежно, ну конечно за исключением тех моментов, когда злая она была по моей вине.

— А что же тогда за праздник? — не унималась я.

— Давай назовем его день примирения. Только говорить об этом никому не будем, ладно?

— А кто с кем мирится?

— Я с мамами твоих друзей из садика.

— Ты сделала им что-то плохое?

— Просто я им не нравлюсь. Они считают мои методы воспитания слишком радикальными. Это значит, что они считают, что я учу тебя странным вещам, и выбираю для этого плохие способы, непринятые в обществе. Они боятся, что их дети (уверена, что про себя мама добавила слово тупоголовые) общаясь с тобой, наберутся от тебя хоть капли ума.

Мама подошла ко мне, обвела обеими ладонями мое лицо, она часто так делает и до сих пор, и поцеловала меня в кончик носа.

— Сегодня мы помиримся с мамами других детей, и они снова будут играть с тобой, я тебе обещаю.

Обещание мама сдержала, как и всегда. Вечером в садике все дети уплетали мамины вкусности, а мамы остальных детей еще и пили что-то коричневое и плохо пахнущее, наливая в стаканы с компотом из сухофруктов втихаря из пакета под столом. Все они больше не кричали на маму, а весело разговаривали с ней.

— Ну как прошло? — спрашивал деда маму, когда мы возвращались домой из садика.

Он тащил пакеты с пустыми подносами и тарелками.

— Эти лицемерные мыши вылакали весь твой праздничный коньяк.

— Вера, не говори так при Еве.

— А что я сказала? Что они лицемерные? Так и есть. Пусть знает о том, что это такое. Лицемерие это страшно. Из-за него я перестала доверять людям.

В понедельник в садике со мной снова все играли, и на детской площадке тоже. Забияка Антон больше не лез ко мне. Да и вообще больше ни к кому не лез. Наверное, мама не зря укусила его.

Много позже я начала понимать, как много мама глотала из-за меня. Ради меня она часто была нормальной , а для моей мамы быть нормальной это чуть ли не извращение. Моя мама была и остается Чайкой, пришельцем в этом мире. Теперь, в России она спокойно может жить, и даже почти примирилась с нынешним обществом. Сейчас она может плюнуть в лицо любому, кто попытается втиснуть ее в общественные нормы. Она ненавидит рамки и правила, она говорит, что они не дают ей быть собой. Мама откровенно презирает общество. Когда я спрашивала ее о том, что это самое общество ей такого сделало, она всегда отвечала разными словами, но суть была одна.