Вдребезги

Ладно, потом… А сейчас…

Но сделать ничего ей не дали. Откуда-то появились двое, ворвались к ней, кинулись к постели, деловито переговариваясь между собой. Она сопротивлялась, пыталась отпихивать их, ухитрилась вцепиться здоровой рукой одному в лицо и с удовлетворением заметила, что на щеке осталась царапина с выступившими капельками крови. Тот выругался:

– Tanrim, kahretsin! [1] О боже, черт возьми!

Так ему! Жаль, что не попала пальцем в глаз, это могло бы вырубить его ненадолго, а со вторым она бы справилась. Даже вот такая – избитая, сломанная – справилась бы. Но их двое. А у нее совсем нет сил. Но там Борис. Боря, Боренька… Нужно любой ценой добраться до него, чтобы никогда больше не слышать потом этого ласкового шепота в ухо…

– Мисс Савинов, успокойтесь. Успокойтесь, прошу вас. С вами все в порядке, вы в больнице. Здесь вам помогут, – увещевал ее тот, с расцарапанной рожей.

И смысл его слов начал постепенно доходить до нее. В больнице… Значит, их все-таки нашли? Служба безопасности отца выследила похитителей и сумела их освободить… Или он врет, этот ублюдок с торчащей из-под врачебной маски черной бородкой? Нет, нет, наверное, не врет… Иначе откуда гипс и эти приборы, и белое… А главное, запах! Тут пахнет иначе – не гнилью, кровью и тупой безысходностью, тут пахнет антисептиком, чистотой, выглаженным бельем… Больница, значит… Больница.

А Борис? Бориса они успели спасти? Где он? Что с ним? Нужно спросить, нужно обязательно узнать. Вдруг они не нашли его, вдруг не знают, что в подвале его не было…

Сначала показалось, что говорить ей не дает торчащая между губ трубка. София, увернувшись от пытавшихся уложить ее обратно на кровать медиков, схватилась за нее пальцами и выдрала изо рта.

– Мисс Савинов, – укоризненно протянул расцарапанный. – Не мешайте нам, пожалуйста, это в ваших же интересах.

София приоткрыла рот, попыталась шевельнуть языком и вдруг с ужасом поняла, что с губ ее не срывается ни звука. Рот просто открывался и закрывался, как у карпа, плавающего в аквариуме в рыбном отделе супермаркета. Ее снова захлестнуло паникой – как же быть, как спросить у них про Бориса, как объяснить? Из последних сил она глухо зарычала, надеясь, что этот жалкий сиплый звук каким-нибудь образом превратится в осмысленные слова.

Но в эту секунду второй медик, последние несколько секунд копошившийся чуть в стороне, подошел ближе и крепко ухватил ее за руку. Под лампочкой сверкнула серебряным огоньком игла шприца, сгиб локтя захолодило, а через секунду тоненько уколола. И София почувствовала, как слабеет, снова немеет тело, как тускнеет желтоватый свет, очертания предметов размываются и уплывают, уплывают обратно в черноту.

– Нужно доложить доктору Сирин, что она пришла в себя. И сообщить близким, – где-то далеко-далеко сказал расцарапанный.

– С близкими у нее не густо, – отозвался второй.

«Сообщите Борису», – попыталась прошептать София. Но язык снова не послушался, и в ту же секунду ее опять поглотила темнота.

Каждый следующий выход из забытья приносил новые открытия, словно влажной тряпкой протирал закопченное во время аварии окно в прошлое Софии. Очистит один уголок – и из него на Софию глянут аквамариновые глаза Бориса, смахнет сажу с другого – и оттуда улыбнется своей заразительной белозубой улыбкой отец. Собственная судьба восстанавливалась у нее в голове медленно, складывалась из кусочков, как пазл. И София так и не могла до конца понять, что именно она вспомнила верно, а что додумала, чтобы связать в одно целое разрозненные яркие эпизоды. Каждая вспышка памяти сопровождалась болью. Все это, однажды уже пережитое, похороненное, затолканное в самый дальний угол, чтобы никогда не доставать, не вытаскивать на поверхность, теперь приходилось проживать заново. Память будто бы мстила Софии за то, что той слишком долго удавалось ее обманывать, и теперь заставляла часами гадать, что было после того или иного эпизода, а потом вдруг выдавала безжалостную правду.

Однажды София проснулась от того, что в голове будто церковным колоколом загремело имя Берканта. И в первые секунды, как всегда, не могла сообразить – почему это сочетание букв для нее так важно, отчего так мучительно рвется все внутри, стоит лишь мысленно его произнести. И лишь по прошествии нескольких десятков минут перед глазами встало его лицо – такое тонкое, красивое и уже тронутое увяданием, вспомнилась их прогулка по ночному Стамбулу, ночь на яхте, его сбивчивые признания однажды в предрассветный час в его квартире… А затем вышла из небытия и катастрофа, разрушившая ее, разломившая жизнь надвое. Его стремление сделать ей как можно больнее, а затем предательство, тот вечер, когда он отвернулся от нее, когда прогнал ее из своей жизни. Оттолкнул протянутые к нему руки, растоптал чувство, что сам же и заронил в нее, то, которого она боялась и жаждала со всеми еще оставшимися в иссушенной душе силами. В ту секунду София впервые, несмотря на всю уже пережитую боль, пожалела о том, что память стала к ней возвращаться.

Лучше бы она навсегда осталась в пустом, первозданном состоянии. Лучше бы попыталась начать жизнь с нуля. Боль, прошившая ее в те минуты, когда вся их с Беркантом недавняя история восстанавливалась в голове, не шла ни в какое сравнение с физической болью от сломанных ребер и сломанной руки. Она раздирала на части, наживую вытягивала из груди сердце.

София, беспокойно мечась на больничной койке, видела перед глазами его бледное лицо – издевательскую маску паяца с прищуренными глазами и оскаленным в жестокой усмешке ртом. Слышала его слова: «Ты не жена мне, не любовница. Ты вообще никто!» Слова, произнесенные человеком, который был ей дороже всего на свете, дороже самой себя. Человеком, ради которого ей впервые за всю сознательную жизнь захотелось измениться, научиться сочувствию, терпимости, захотелось стать лучше, чтобы быть достойной его, чтобы остаться с ним рядом, выдернуть из черных лапищ снедающих его кошмаров. Человеком, от которого она хотела только одного – чтобы он не отворачивался от нее. Он же выпотрошил ее и выбросил за ненадобностью. Именно благодаря ему она и оказалась здесь – беспомощная, разбитая, немая…

Да, немая…

Если в путанице мыслей порой ей и удавалось разобраться, то язык до сих пор оставался мертв. Словно в момент аварии оборвалась какая-то внутренняя нить, связующая происходящее в ее голове с речевым аппаратом.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивал на утреннем обходе пожилой доктор в сизом халате.

«Как фарш, провернутый через мясорубку», – хотелось сказать Софии. Или: «Как загнанный в клетку волк». Или: «Меня невыносимо раздражает цвет вашего халата. Вы в нем похожи на дохлую мышь».