Елена Блонди - Ателье [СИ]

Даша, качнувшись, встала попрочнее. Перед глазами мелькали мощные руки, блестящие плечи, подальше — горохом насыпанные лица с дырками ртов, лесом — руки.

«Мамочки»… ее снова качнуло. На подиум вспрыгнул Саша, с озабоченным лицом, протягивая руки, будто ловя ребенка на детской площадке. И за неровной толпой мелькающий свет показал ей Наташу и пританцовывающего Юрика. Оставив дальний столик, они подошли ближе, чтоб ничего не упустить.

Туманом проплыло лицо реставраторши Иры, и, поднимая испачканный в ржавчине палец, она сказала назидательно:

— А если что, девки, дрожи, но форс держи.

Угу, мысленно согласилась Даша. Надо форс держать. И дернула молнию на боку юбки. Маечка прикрывала бедра черной бахромой. Под крики и улюлюканье Даша расстегнула высокие сапожки, толкнула их к краю подиума.

И тут, рявкнув, музыка стихла, оставив после себя одну дрожащую ноту, из которой стала расти, виясь бесплотным, но ясно ощущаемым змеем — другая. Та самая, с холодом в груди поняла Даша. Та, под которую она танцевала дома, сотни раз, не отрывая глаз от экрана, на котором жаркая Сельма Хайек, с бедрами и грудью библейской красавицы, повелевала грязными и грубыми мужчинами, налитыми мексиканским самогоном. И пусть потом что угодно, но пока — танец. И ничего, кроме танца.

Хриплый мужской голос считал ее плавные шаги, отмечал изгибы и завитки на змеиной шкуре мелодии. Десятки растрепанных голов поворачивались одновременно, следя за тем, как, выгнув спину, рисуя руками и пальцами письмена в задымленном воздухе, идет по светлому полу босая женщина, встряхивая длинными русыми волосами, текущими вдоль черной спины. Мужской голос вился, смолкал и вскрикивал, и казалось, движение оставляет в цветных пятнах огней свои записи, и казалось, они сдваиваются тенями друг друга. Обморочно рассыпаясь одной и той же музыкальной фразой, что-то говорили барабаны, и их голос был похож на белые кости игрушечных мексиканских скелетов, увитых бумажными и живыми цветами. Руки, мелькая, то у бедер, то перед грудью, говорили свое и, когда из-за ладоней показывалось женское лицо с невидящими, углубленными в себя глазами, рты смотрящих открывались, и сбивалось дыхание. Худая и верткая девочка, нетерпеливо подпрыгивающая перед самой эстрадой, вдруг повернулась и, наклонив к себе голову спутника, впилась в его губы поцелуем, да так, что тот присел на подгибающихся ногах. Затихая, мужской голос вдруг снова взмыл, придавливая собой дым. И присевшие на края возвышения танцоры, зорко следящие за танцем, вскочили, повинуясь ритму, и пошли, плавно ставя тарзаньи ноги, смыкая круг загорелых тел вокруг Дашиной вибрирующей фигуры. Но, не давая им сомкнуться, Саша, взлетев на возвышение, на ходу стряхивая рубашку, вклинился между коричневых фигур, говоря своими, светлыми, без загара, плечами и руками, что-то более сильное, более важное, чем они, танцующие за деньги. Там, внутри круга, ставя свои коды, в нужных местах, где они казалось, загорались на сигаретном дыме дрожащими цветными огнями, сделал ее одинокий танец танцем двоих. Мелькала черная бахрома на женских бедрах, когда, подхватывая рукой, он укладывал Дашу на воздух и, не давая уплыть, другой рукой подтягивал к себе, как отвязавшуюся лодку. И она, улыбаясь так, что у близко стоящих парней пересыхали рты, отдавалась, не раздеваясь, не закрывая глаз и не делая ни единого лишнего жеста. Отдавалась изгибом спины, поворотом лица, мягким жестом вывернутого запястья. Подплывала все ближе, запрокидывая лицо, и только нежная шея, кошмарно, чудовищно беззащитная, светила в спускающемся с потолка мраке, в котором тонул, уходя, хриплый мужской голос и умирали, рассыпаясь, глухие косточки барабанной дроби.

Когда музыка стихла, народ затопал и заорал, смеялись девчонки, поднимая руки и маша ей, как своей. Танцор в узких плавках театрально присел на одно колено и, косясь в зал холодными глазами профи, медленно поднес ее руку к губам. А Саша потянул за другую, уводя. Без рубашки, белел незагорелой грудью, мокрой от пота и, когда, спрыгнув, снял Дашу и понес на руках к столику, девчонки заорали еще громче, хлопая ему. Одна бежала рядом, неся скомканную белую рубашку и Дашину юбку. Неслышно посреди музыки разевала рот, приплясывая и тараща глаза.

— А где все? Эмбриончик где? — тяжело дыша, Даша оглядывалась, приходя в себя. Столик был разорен, в пепельнице с окурками отдыхал пустой хрустальный стаканчик, — подожди… — Даша, упав в кресло, забрала свою руку из Сашиных пальцев, — а ты что, ты тоже, что ли там? Со мной? Танцевал?

— Ой, ребята, ну, вы даете! Зажгли, прям, профи, вы тоже дансеры, да? Чижаня снимал видео, на фотик. Хотите, я вам вышлю на мейл?

Девчонка прыгала в кресле, разглядывала Дашу. Вытягивала шею, вертя головой, и вдруг заверещала:

— Чижа! Я тут!

Унеслась, уронив еще один стаканчик.

— Похоже, нас бросили, Дарья, — Саша застегивал рубашку.

— А как же? У меня Патрисий там. Скучает он. Без меня.

— Отвезу на такси. Дарья-Дарья. Ты действительно все знаешь и все умеешь! Вон как сплясала!

— Юбку лучше дай. Не умею я.

— А кто столько шороху навел?

— Это не я, — испуганно затрясла головой Даша и припала к бутылке с газировкой. Сказать бы ему, что и вправду не она, а та плясала, которая снится ночами, пугая. Но слишком шумно, трещит голова, а глаза вдруг стали упорно косить, видя перед собой двух Александров в двух мятых рубашках. И одного вполне достаточно, решила она, зажмуриваясь и сползая поглубже в кресло.

— Ты что, тебе плохо?

— Домой хочу…

…Домой. Там пусто и за стенкой уныло воет лифт. Мигает бессонная лампа. Кучи тряпья навалены на столы, блестит холодный утюг, привязанный к резервуару резиновым шлангом. Но там Патрисий. Сидит на подоконнике, смотрит в ночной снег, пронизанный светом фонарей, ждет Дашу. А она, подлая, пляшет тут, виляя задницей, топая по подиуму разутыми ногами. Бросила его, бросила, бедного сироту, да чем она лучше мерзавца Олега?

— Дашенька? Ну, что ты?

— Ы-ы-ы-ы, — кажется, за последние дни это слово из одной буквы заменило ей многие другие.

— Не плачь, я рассчитаюсь, и поедем.

В такси Даша забилась в угол, сердито всхлипывая, вытирала щеки. Подносила руку к глазам и, увидев на пальцах размазанную тушь, снова начинала плакать. Саша тихо гладил ее плечо. Шофер не оборачивался, а из динамика еле слышно курлыкала музыка — не шансон. И Даша потихоньку успокоилась, пошмыгала носом, взяла поданный Сашей платок — вытереть со щек остатки туши.

— Долго еще? — спросила хрипло.

— Минут за двадцать доедем, — отозвался шофер, — дороги пустые, удачный маршрут.

Саша придвинулся ближе.

— Ты была прекрасна. Только боюсь, Натали вашей клиенткой уже не станет, — он говорил шепотом, горячее дыхание трогало ее щеку и ухо, — а как ты Юрика назвала? Эмбриончик?