Сара Бергман - Саалама, руси

Ливанская передернулась и невольно посмотрела в окно. Будто рассчитывала в непроглядной темноте рассмотреть далекое пустынное кладбище.

[1] Трубка интубационная — приспособление в виде трубки особой формы, изготовленной из резины или пластмассы, реже из металла, предназначенное для введения в гортань, трахею или бронхи с целью восстановления или улучшения проходимости дыхательных путей или для проведения ингаляционного наркоза.

[2] Мешок Амбу — ручной аппарат для искусственной вентиляции лёгких, применяемой к пациентам с нарушением дыхания.

16 ноября 2008 года. Воскресенье. Сомали. Деревня. 08:00.

Письмо привезли на старом, насквозь проржавевшем джипе, который с грохотом остановился перед больницей, окутав ее клубами пыли. Водила выпрыгнул, залпом выпил три стакана воды и оставил сумку корреспонденции для иностранных врачей. Этот парень приезжал раз в неделю, иногда — в две. Но раньше Ливанская не получала писем: она не оставила номера почтамта, на который их можно было бы прислать. Да и это было отправлено на адрес Красного Креста с указанием ее имени.

Отец умер. Открыв письмо, девушка несколько минут молча смотрела на него, пытаясь собраться с мыслями. И что-то почувствовать. Ведь у нее были хорошие родители, они любили ее, растили. И она по-своему их тоже любила. Наверное, в этот момент надо было заплакать. Она собралась с духом, чтобы перечитать еще раз, и в это мгновение ее одернул окрик:

— Ливанская! Ливанская, бегом, вы очень нужны!

Она подхватилась, торопливо поставила чашку с той безвкусной бурдой, которая называлась здесь кофе, и выбежала на улицу.

Слишком много работы, операций и пациентов. Перевязки, кровь, кости, кишки. Два шага от госпиталя до барака, жесткая койка, несколько часов глубокого обморочного сна. И снова — скальпель, пила, игла, ретрактор[1]. Гной, затрудненное заживление, гангрена.

Снова подумала о смерти отца она только через несколько дней. Кто-то (скорее всего, аккуратная Ясмина) убрал оставленное второпях письмо со стола на полку. Ливанской пришлось долго искать его по комнате, прежде чем на глаза попался одинокий смятый лист с коричневым кругом — следом от кофейной чашки. Но из всех эмоций где-то на границе сознания появился только стыд. Ведь ей часто снилась Москва, городская больница, тот парень-школьник. Но не Польша и не родители.

24 ноября 2008 года. Понедельник. Сомали. Деревня. 04:30.

И все же хиджаб пригодился. Хотя прошло больше недели, прежде чем у нее появился шанс позвонить матери. Телефон был только в городе, попасть в это небольшое поселение без машины оказалось невозможно, а в деревне транспорта не держали.

В город ездил только Муки. Раз в две-три недели за ним прибывал старенький внедорожник, и мужчина отправлялся за провизией. По его словам, при определенном везении из города можно было дозвониться в Польшу. Хиджаб стал обязательным условием, если Ливанская хотела поехать, и она надела плотный льняной балахон прямо поверх брюк, что принесло дополнительные неудобства — день обещал быть жарким.

Встали даже раньше обычного. Муки объяснил, что дорога плохая, добираться долго, а рынок начинает свою работу на рассвете. Поэтому уже в половине пятого джип с бодрым улыбающимся сомалийцем стоял у дверей спального барака.

Это был УАЗик — самый настоящий старый советский УАЗик, еще из тех, у которых вместо второго ряда сидений квадратный кузов с двумя скамейками по бокам. В кабине с чисто сомалийской находчивостью на давно сгнившие передние сиденья была приколочена доска. Когда врачи забрались внутрь, сомалиец расцвел большезубой улыбкой, радостно всплеснул руками и, что-то громко выкрикивая, схватился за рычаг. Он лупил тощими длинными ногами по педалям, будто исполнял какой-то дикий национальный танец, ритуал этот был изучен им до мелочей, и через пару минут древний движок чихнул, крякнул и разразился душераздирающим воем. УАЗик с шиком вылетел из деревни на немыслимой для этих мест скорости в сорок километров в час, подпрыгивая на рытвинах и поднимая огромный столб пыли.

Дорога была адом: впрочем, как и во всей провинции. Неасфальтированные грунтовки только ближе к Могадишо становились более или менее отличимыми от пейзажа. Девушка отчаянно вцепилась в приваренную к приборной панели перекладину — ремней безопасности в джипе не было.

Как ни странно, зелени по обочинам было куда больше, чем в деревне, даже назвать это место пустыней не поворачивался язык. В поселке все более или менее пригодные деревья давно пустили на дрова местные, разжигая печи для готовки — газовые баллоны были далеко не у всех. А здесь сухая земля то и дело перемежалась темно-зелеными зарослями кустарника с тонкой бурой листвой и частыми вкраплениями рыжины сухостоя.

Ливанская тряслась в неуютной кабине и смотрела на пустыню. В этом месте было что-то завораживающее. В тишине, в сладком текучем воздухе. В бесконечной, убегающей вдаль серо-зеленой равнине. Сам горизонт казался таким странно близким — вот протяни руку и дотронься. Но это обманчивое ощущение исходило от чересчур ровной поверхности земли, где не было ни холмов, ни спусков, ни подъемов. И никаких изменений пейзажа, за которые мог бы уцепиться глаз. Только необъятный серый простор, где невольно хочется прибавить скорость, в попытке нагнать горизонт.

Неестественно длинная бесформенная тень джипа прыгала по сухой колкой почве, а справа вставало солнце. Светло-желтый, слепящий глаза диск медленно поднимался над землей, поражая резкими очертаниями в чистом воздухе. Казалось, над ним уже вьется жаркий дымок, который через пару часов превратит Сомали в пылающее пекло.

Сомали. Район Джамаме. 07:00.

Как и обещал Муки, приехали в город около семи. Поселение, названия которого она не запомнила, поразило Ливанскую обилием народа. В отличие от их деревни, здесь жили сотни, а то и тысячи человек. И все это кипело, бурлило, клокотало. Местные уже вовсю начали торговлю, горячо споря и перекрикиваясь между собой. Почти одни только мужчины, они оживленно махали руками, существенно обогащая и без того жаркий процесс торга.

УАЗик влетел прямо на небольшую грязную площадь и с визгом остановился, распугав утренних торговцев, которые в ответ окатили водилу едкой бранью. На врачей поглядывали без особого интереса. Они были здесь если не частыми, то регулярными гостями. К тому же Муки, похоже, слыл завидным клиентом — к нему тут же кинулись, расталкивая друг друга, несколько торговцев, наперебой тараторя и норовя утащить к своей лавке.

Здесь не было саманных хижин, вместо них город состоял из маленьких бетонных коробок с рассохшимися дверьми и незастекленными окнами. От гвалта рыночной площади закладывало уши. Муки двигался вперед, расталкивая местных локтями, переговаривался, приценивался, щупал овощи и ругался с продавцами. А когда выбрал более или менее пригодную с его точки зрения лавку, то приступил к долгому азартному торгу, который скорее служил ритуалом, чем способом договориться о цене.