Ван Мэн - Средний возраст

Хотя тридцатилетняя история жилищного строительства в Пекине уже знает пять поколений домов и хотя за последние два года объем строительства значительно вырос, у рядовых обывателей по-прежнему было мало шансов получить отдельную квартиру. Они доставались работникам крупных учреждений, высококвалифицированным специалистам или членам демократических партий [84] Демократическая лига, Революционный комитет гоминьдана и шесть других небольших по численности партий, признающих руководство КПК. , отношение к которым изменилось к лучшему. Простой люд продолжал ютиться в тесных, низеньких домиках. За примерами далеко ходить не надо — достаточно пройтись по пятикилометровой торговой улице между пассажем Сидань и перекрестком Синьцзекоу. Сколько еще семей живет в узких и темных помещениях, отделенных от улицы лавками и мастерскими! В них, как правило, нет кухонь, и приходится ставить печурки прямо на тротуаре перед дверьми, прикрывая их сверху небольшими навесами из обитых жестью дощечек. По утрам из труб таких печурок вырывается густой дым, который смешивается с выхлопными газами автомобилей и загрязняет воздух. Сравнивая себя с обитателями таких домов, семья Хоу, чья дверь выходила во двор тихого переулка, могла считать, что ей повезло.

Ютившимся в старых зданиях обыкновенным жителям города, которые не могли, подобно сотрудникам крупных учреждений, рассчитывать на отдельную квартиру в новостройках, оставалось лишь уповать на снос их домов. Поэтому сносы и переезды стали одной из постоянных и самых волнующих тем разговоров. Одним хотелось, чтобы на месте их жилища соорудили театр, другим грезилось, как их квартал расчищают для постройки отеля… Семья же Хоу и ее соседи мечтали, чтобы на Дуньданьском перекрестке поскорее воздвигли эстакаду.

Чем более информированными и разборчивыми становились люди, тем чаще возникали то фарсовые, то драматические ситуации.

Вдруг узнавали, что жильцы сравнительно приличного одноэтажного дома обменивались на комнату в развалюхе. Почему? Потому что пронюхали: эту развалюху скоро будут сносить.

Нередко случалось и такое: сносили целый квартал, но посреди образовавшегося пустыря все еще красовался готовый вот-вот рухнуть одинокий домик, в котором продолжали жить люди. Вокруг него по-прежнему торчали стебли подсолнуха, из трубы крошечной кухоньки все еще вился дымок… Всякий искушенный в жилищных вопросах пекинец понимал, в чем тут дело. Жильцы предъявили застройщикам завышенные требования и отказываются переселяться, пока их не удовлетворят. Пусть эти принадлежащие к «твердой кости» переселенцы и не получат всего сполна, все равно они добьются более выгодных условий, чем их покорные соседи.

Многое при этом оставалось скрытым от людских взоров. Не имеющие никакого отношения к сносу домов типы вроде Гэ Юханя слетались как мухи на запах портящегося мяса, завязывали знакомства с представителями застройщиков и старались погреть на этом руки. Ну и конечно, попадались люди с положением и деньгами, располагающие сведениями из первых рук, которые занимались закулисными махинациями, иногда прямо нарушая закон, иногда действуя вроде бы в рамках правил. В результате их маневров в выигрыше оказывались ловкачи, кому новой квартиры и не полагалось, а переселенцы из тех, что поскромнее да постеснительнее, лишались своих законных преимуществ, о которых они толком и не знали.

Теперь к сносу дома и переезду люди уже не относятся так наивно и благодушно, как четверть века назад. Они знают, что другого подобного случая придется ждать бог весть сколько. Они понимают, что их могут облапошить, а потому всегда настороже. Для них снос дома — событие из тех, что выпадают раз в жизни, единственная возможность расширить свое жизненное пространство. Как ни скромны нормы выделения новой жилплощади, все же насильно не переселяют, стараются учитывать законные пожелания. Бесчисленное множество пекинцев все еще спит в своих тесных клетушках и видит во сне, как сносят их квартал!

Хоу Юн, привлеченный разговором о переселении и транспортной развязке, вновь появился в передней комнате. Это очень обрадовало отца — можно было подумать, что сын оказал ему честь своим приходом.

— Присоединяйся к мужчинам! — приветливо обратилась к свояку Бай Шуфэнь. — Выпейте, закусите, а мы с мамой и Линьлан поедим потом.

Хоу Юн равнодушно хмыкнул, а про себя подумал: «Тоже мне, прикидывается хорошей невесткой, скромницей! Ведь дело в том, что комната мала. Если бы стоял большой стол, уж конечно уселась бы вместе с мужиками!»

С этими мыслями он сел за стол, лицом к стене, пододвинул к себе рюмку и принялся «догонять» отца и брата.

Обычно разговоры о будущей эстакаде заставляли всех Хоу забыт о былых обидах, но на сей раз после первой же рюмки Хоу Юн вспомнил о недавнем телефонном звонке. Ведь Гэ Юхань ждет, чтобы он нашел способ вернуться в Пекин! А что для этого нужно? Прежде всего брат с невесткой племянницей должны выписаться из квартиры. Потом придется найти мужа для Хоу Ин. Когда еще будет эстакада, когда еще начнут переселять! Надо думать о том, что можно сделать уже сегодня. При мысли об этом лицо его сделалось непроницаемым, и на расспросы отца он отвечал лишь похмыкиваньем.

А отец улыбался ему изо всех сил и, словно именитого гостя, уговаривал отведать закуски:

— Вот, попробуй рыбки! Твоя мать, выйдя на пенсию заделалась настоящей кулинаркой!

Он подцепил палочками порядочный кусок рыбы-сабли в соусе, но Хоу Юн резким движением отодвинул пиалу, и рыба шлепнулась на пол.

— Ты что это? Тебя угощают, а ты нос воротишь? — закричал Хоу Жуй, побагровев от гнева.

Мать поспешила выступить в роли миротворца.

— Тебе же сказали, что теперь не едят рыбу без чешуи! — обратилась она к супругу. Потом повернулась к старшему сыну: — Ну полно, полно. В кои-то веки вся семья собралась за одним столом, мог бы и промолчать!

Отец сидел как оплеванный. Он вспомнил те годы, когда своем учреждении был, как в то время говорили, «объектом диктатуры». Его держали в подвале и требовали, чтобы он сознался во всех своих «прошлых преступлениях» Каждый день он добросовестно, аккуратным почерком заполнял несколько страниц почтовой бумаги саморазоблачениями, а закончив дневную норму, начинал думать о чем-нибудь другом. Часто (особенно когда охранник приносил ему пресные пампушки и капустный суп) ему грезилась рыба-сабля в соусе, которую так мастерски готовила его жена. Как отчетливо представлял он себе цвет, вкус и аромат рыбы и даже блестящие пузырьки жира на ее боках в тот момент, когда ее снимают с огня! Потом стали «по-настоящему осуществлять политический курс», старика отпустили домой, и первой просьбой, с которой он обратился к жене, было: «Вот теперь бы отведать жареной рыбки!»