Пал Сабо - Пядь земли

Н-да. Этот ряженый — всем ряженым ряженый.

— Ну, подите, что ль, сюда. Наверное, глотки-то пересохли, — говорит Янош Багди и ставит на край стола шесть стаканов, наливает их до краев.

Ряженые, дурачась, толкаются возле стола, становятся в очередь, изображают, до чего им не терпится выпить. Похватав стаканы, вмиг опустошают их.

— Эй, эй, один не выпил! Кто не выпил? Который? — шумит Ференц, жених. И правда, один стакан нетронутым остался. Правда, все перед Ферко вроде как в тумане… да только пустой стакан так сильно от полного отличается, что тут и слепой не спутает. Стакан — он тогда хорош, когда то пуст, то полон. А если один пустой, другой, наоборот, полный… нет, это дело нельзя так оставить…

— Да сиди ты. Помолчи… — хочет сказать ему Марика. И слова не может вымолвить, лишь дрожит, как листок под ветром. Вдруг узнала она этого артиллериста. О господи, господи…

— Сыграйте-ка им, — машет цыганам Янош Багди, — и пусть идут с богом…

— Покороче только, — добавляет Лайош Ямбор, который сию минуту вошел с улицы; глаза у него красные, мокрые, будто долго и горько ревел.

Снова взлетают смычки над скрипками, шпоры уже заранее позванивают, ряженые поворачиваются туда-сюда, выбирают, с кем плясать. Длинная борода шепчет что-то первой скрипке, тот кивает и начинает быстрый чардаш. Опять визг поднимается в горнице: борода Ямбориху тянет за руку, а та упирается. Тогда ряженый так ее дергает, что толстая баба падает прямо ему на грудь. А тот и не пошатнется: стоит как скала… Ряженый в пастушьих штанах манит кого-то пальцем из другой горницы, откуда глазеет на представление интеллигенция. Женщины, одна за другой, на себя указывают: мол, я? Или я? А палец каждый раз качается отрицательно: дескать, нет, не годится. Наконец останавливается палец на младшей дочери Марцихази.

— Неужто пойдешь? — ужасается учительша.

— А что? Еще как пойду…

Снова гремит хохот, хоть особенно смеяться вроде бы и не над чем — разве что над тем, как ряженый с длинной бородой Ямбориху вертит. Головой ряженый чуть не до потолка достает, а ногами вытворяет такие коленца, будто поезд, когда он со станции отправляется.

Артиллерист с минуту стоит посреди горницы, сложив руки на груди, потом направляется прямо к невесте; щелкнув каблуками, кланяется ей. И смотрит на нее неподвижным взглядом.

Та в отчаянии оглядывается на жениха, на Ямбора, на сидящую поодаль мать… потом в глаза ряженому смотрит. Нет спасения. Встает, фату назад отбрасывает, руки кладет на плечи артиллеристу.

До того это неожиданно и невероятно, что у всех слова замирают на губах, смех застывает в горле. Приглашать невесту на танец до того, как ее причесали, до невестиного танца, — такого, наверное, не случалось еще в деревне. Это уже кощунство.

— Э! Стой! — кидается было за невестой Лайош Ямбор.

Да артиллерист поворачивает невесту вокруг себя — и Ямбор, промахнувшись, валится, будто штукатурка со стены, прямо на колени какой-то бабе. Опять стоит громовой хохот, и артиллерист на минуту-другую выпадает из общего внимания. Остальные ряженые отплясывают чардаш, с коленцами, с прихлопом; сквозь гам, сквозь топот говорит артиллеристу Марика:

— Йошка… что ты делаешь со мной, Йошка?

— Что? Пока еще ничего. Еще только собираюсь… — и ведет Марику поближе к музыкантам.

— Уходи, оставь меня в покое… ты сам хотел этого… Добился своего, так хоть теперь меня не терзай…

— Я хотел? Эх, чего я хотел… — и прижимает Марику, чужую невесту, к своей груди.

— Йошка, пусти, ради бога, увидят же…

А Красному Гозу теперь все равно — будь что будет… Окончательно понял он: нет ему жизни без Марики. Даже представить себе не может, что никогда больше не услышит этого задыхающегося шепота, не обхватит в танце этот сильный и гибкий стан, что никогда больше не лягут ему на плечи ее руки. Нет, нет, не может такого быть… Ладонь его соскальзывает по легкой ткани подвенечного платья, которую словно насквозь прожигает горячее девичье тело; саблю вытаскивает Красный Гоз, Держит ее, острием вниз.

— Йошка… если ты хоть немножко меня любишь, образумься, Йошка… слышишь? — шепчет Марика; но шепчет словно бы про себя, как молитву, ночью, в постели, когда все кругом спят.

— Образумиться? Не бойся, я в своем уме. Если хочешь знать, никогда еще не была у меня голова такой ясной… — много бы мог сказать Красный Гоз, да музыканты уже остановились: хватит для ряженых и этого.

— Кавалеры целуют дам! — по привычке кричит первый скрипач, устало опуская смычок.

И снова — визг и хохот, потому что ряженый в шубе обеими руками схватил жену Ямбора за шею и целует ее без передышки в толстые щеки. Ямбор дважды попытался было вскочить, да не смог: с ужасом чувствует он, что ноги ему не подчиняются. Сначала только в голову вино ударило, теперь вот, значит, в ноги… Остальные ряженые тоже стараются, кто как, дам своих целовать. Дочка Марцихази сначала одну щеку закрывает ладонью, потом другую — да все с опозданием, потому что ряженый как раз целует ее с противоположной стороны.

Только артиллерист и невеста тихо себя ведут, мелким танцевальным шагом возвращаясь к столу.

— А теперь отпусти, Йошка, богом тебя молю…

— Ладно. Только знай: нынче я или деревню подожгу, или же… — и, щелкнув каблуками, отходит. Смотрит на остальных ряженых, которые совсем разошлись, веселя публику; сигарету вытаскивает, закуривает. Наверное, никто, кроме Марики, не заметил, что сигарета дрожала у него во рту.

— Ну довольно, довольно! Пошли вон! — сердится Янош Багди.

Музыканты играют марш Ракоци, ряженые выходят, приплясывая, с ужимками.

Артиллерист спокойно, неспешно удаляется последним.

Гам и хохот переходят теперь в неторопливое, теплое гудение; гости выпивают, и некоторых снова на еду тянет. Шафер подходит к первому свату, они шепотом обсуждают, как и что будет дальше. Сейчас все немного отдохнут, потом невесту будут причесывать; а там невестин танец, после него поварихи деньги за кашу соберут… Все нужно обговорить заранее.

Потому что все должно идти гладко, как по маслу.

Только вот ряженые немного испортили заведенный порядок, вытащили невесту танцевать. А этому жениху непутевому хоть бы что. Ишь, пить еще берется, голова садовая… Ну да ладно, и на старуху бывает проруха, а молодой да красивой малую оплошность и подавно можно простить.

Тарцали в дверях стоял, когда ряженью выходили, и словно бы сильно прислушивался к чему-то. А как последний ряженый прошел, тут и он исчез из дверей. Вроде случайно. Вроде все равно выйти собирался. Вышел — и к воротам. Ряженые уже возле соседней хаты были — только артиллерист в воротах остановился.

— Ну так как, кореш? Сделаешь для меня? — тихо говорит артиллерист.