Фёдор Грот - Ромовая баба

По-видимому, лучшей рекомендации было не сыскать, потому что ответ пришел очень быстро, притом официальный ответ за подписью самого имперского посланника, барона Густава Адольфа фон Шенка цу Швайнсберга, — после всестороннего рассмотрения кандидатуры дипломированного ираниста Гартмута Шоске изъявлялось желание принять его на должность переводчика с соответствующим окладом. Гартмуту Шоске предписано было явиться на службу через два месяца после завершения всех процедур по оформлению необходимых документов.

К тому времени Гартмут с блеском защитил диплом, составленный из его опубликованных статей по языковым особенностям персидских медицинских трактатов, и вернулся в Дармштадт, к отцу. Стояло лето 1887 года.

Узнав о планах сына, Гельмут Шоске не удивился. Давно рассеялись надежды на то, что однажды Гартмут будет представлен ко двору и займет какую-нибудь придворную должность. Довольно равнодушно выслушал он новость о том, что сын принят на должность посольского переводчика, и оживился только при упоминании имени посланника.

— Барон фон Шенк цу Швайнсберг? — переспросил он. — Я слышал о нем. Влиятельная персона. Знаком с самим кайзером, отличные связи при дворе.

Гартмут скучливо наблюдал, как оживают надежды отца, наливаются новой силой.

— Будь с ним учтив, — наставлял тот. — Учтив, но не угодлив. О, барон непростой человек. Я много слышал о нем.

Гартмут не стал спрашивать, откуда отец смог так много узнать о посланнике германской короны в Персии. Его внимание отвлекли летающие за окном жуки. Их было шесть, они летали парами — красные жуки с головами в форме черепа. Гартмут мучительно вспоминал, духами какой болезни были эти жуки, и не мог вспомнить. В движениях жуков была своя омерзительная гармония — жучиная пара срывалась с ветки, пролетала над улицей, выписывая четкие восьмерки, и слаженно возвращалась на свою ветку. С соседней ветки срывалась другая пара и, проделав те же летные упражнения, возвращалась на место. «Ушные? — думал Гартмут, наблюдая за ними. — Или глазные? Иначе зачем они нападают парами? А может, почки?» Он стал вспоминать почечные заболевания, но его вернул к действительности сердитый голос отца:

— Ты меня не слушаешь!

— Я буду тебе писать, — сказал Гартмут невпопад и поднялся.

— Опять видел духов? — спросил за спиной отец. В голосе его прозвучала насмешка.

— Да, — не оборачиваясь ответил Гартмут.

— И каких же?

Проще было сказать правду. Гартмут повернулся и произнес:

— Это красные жуки, папа. Голова в форме черепа, передние лапки остры как скальпели. Летают парами — видимо, нападают одновременно с двух сторон. Я не знаю, какой болезни это духи, но думаю, они поражают какие-то парные органы.

Отец с каменным лицом смотрел на него.

— Какие парные органы? — выговорил он наконец.

— А какие парные органы у тебя есть, папа? — поинтересовался Гартмут.

Гельмут Шоске долго думал.

— Глаза? — жалобно и неуверенно предположил он.

— Да, например, глаза, — согласился Гартмут. — Или почки. Или легкие. Этих духов нужно изучать. Вот только некому.

— А ты? Ведь этим можешь заняться ты.

— Духов слишком много, папа. Мы с бароном фон Берлепшем описали только тех, кого я смог увидеть здесь, в Дармштадте. Но вот этих жуков я не помню. А ведь в других местностях или странах могут быть другие духи. На их изучение может уйти вся жизнь. Мне это неинтересно.

— Что же тебе интересно?

И опять Гартмут ответил прямо:

— Я хочу найти моровую деву. Она насылает чуму. Это самый страшный болезнетворный дух из всех существующих, их царица.

Отец долго молчал.

— Так вот кого ты хочешь найти в Персии, — наконец проговорил он.

— Да, папа, — сказал Гартмут.

— И ты. превратишь ее в гугельхупф?

— Да, папа.

Гельмут Шоске потерянно замолчал — и вдруг визгливый нервный смешок вырвался у него:

— Воображаю, что бы сказал твой дед, когда бы узнал, какие ты печешь гугельхупфы!

В начале августа Гартмут вместе со спутником, молодым геологом Грегоровиусом, также направляющимся в Тегеран, отбыл в Триест. Этот чудесный солнечный город с главной площадью, обрывающейся прямо в лазурные воды Адриатики, произвел неизгладимое впечатление на Гартмута, никогда не бывавшего за пределами германских земель. Именно здесь, в других пределах, он почувствовал, что началась его новая жизнь. Грегоровиус разделял его взгляды. Оба были молоды и полны надежд, только Грегоровиус горел желанием обнаружить редкие минералы, а Гартмут Шоске — поскорее встретить своего главного противника.

На австрийском пароходе они отплыли из Триеста в Трапезунд и оттуда на борту английского военного парохода «Принчипе ди Кариньяно» прибыли в Поти, где начиналась их долгая сухопутная дорога в Персию. В Поти спутники с радостью узнали, что в Тифлис можно за двенадцать часов добраться на поезде, так что уже ранним следующего дня они были в столице Кавказского края. На оформление подорожных ушло еще несколько дней, которые они провели, зачарованно любуясь смешением древних узких улочек, лавок-мастерских и духанов с широкими проспектами и огромными публичными садами, где яблоку негде было упасть из-за гуляющих праздничных толп, одетых по самой последней европейской моде. Попутно они узнали, что на Эривань из Тифлиса можно поехать тремя путями — на Гюмрийскую крепость, через Дилижанское ущелье и через Безобдальский хребет, причем эта третья дорога — не дорога даже, а полуторная тропа, самая короткая, но и самая скверная, потому что колесные повозки по ней пройти не могут и нужно ехать верхом. Недолго думая, путешественники выбрали дорогу на Гюмри, пролегающую через живописное Боржомское ущелье.

Выехали рано утром, погрузившись в страшного вида деревянный безрессорный тарантас, и покатили по длинной, извивающейся среди лесистых гор ахалцихской дороге.

На третьей или четвертой станции после Тифлиса к ним пристал барон Николаи, русский чиновник из гражданской администрации края, следовавший по каким-то казенным делам в Эривань. Рыжий, сухой, ироничный, он прожил на Кавказе много лет. Его присутствие весьма облегчило трудную дорогу: на станциях по одному его мановению им быстро меняли лошадей, в караван-сараях его знали и расторопно обслуживали. К тому же оказался он великолепным рассказчиком, отлично говорящим по-немецки, и занятные и забавные истории его про местные нравы скрашивали им путь до самой Эривани, так что едва заметили они и дивную Араратскую долину, и величественный Эчмиадзин. В Эривани остановились на ночь, и Николаи, напоследок распорядившись в гостинице о пристойном ночлеге для иноземных путешественников и выразив сожаление, что не поедет с ними дальше, откланялся. Наутро же долгое путешествие продолжалось.