В. Строгальщиков - Слой-2

База кончилась, исчезла сетка, открылись густые заросли банановых плантаций. Кротов сбросил скорость, жена и дочь глядели с изумлением: на каждую банановую гроздь был надет полиэтиленовый мешочек, эдакий микропарник. Наташка загундосила: «Хочу банан, прямо с дерева!». Ирина грозила ей пальцем и делала губами «цыц!».

Шоссе повернуло и приблизилось к морю, возникла бухта с песчаным пляжем и тремя скалами в воде у побережья.

– Я видела, я знаю! – закричала дочь. – Это берег Афродиты, я видела снимок в самолете! Давайте искупаемся, предки!

– Я плавок не взял, – сказал Кротов.

– Я всё взяла, – сказала жена, – сворачивай.

Они оставили машину на верхней стоянке и пошли вниз, утопая в мелком серо-черном песке. Возникла проблема, где переодеться в купальное. На дальнем краю пляжа топорщились кусты, Кротов махнул в ту сторону рукой и скомандовал:

– Девочки налево, мальчики направо!

Издали кусты представлялись густыми, вблизи же просматривались насквозь. Кротов с плавками в руках решил забраться поглубже, но выручил нос, среагировал первым, а потом уж глаза разглядели в траве отметины многолетнего туристского быванья. «Да пошли они все в жопу», выругался Кротов, повернулся к пляжу обозначенной частью тела и принялся стаскивать шорты.

Вода оказалась теплой и мутной – вот тебе и чудо света, песок на пляже покрывал мокрое тело неприятной коркой и никак не желал сохнуть и отваливаться. Туристы толпами плыли и лезли на скалы, оставшиеся снимали их с берега на фото и видео, кто-то кого-то заслонял и ругался; мощная тетка свалилась со скалы на камни, ее тянули по воде, как надувную куклу.

Опять в кусты? Да ну их к черту! Оделись на мокрое и решили возвращаться.

Почти подъехав к городу, – как не заметили раньше? – слева за деревьями увидели старые стены и башни, к ним вело ответвленье дороги. Кротов свернул и поехал туда не советуясь, чувствуя общий интерес. Дочь Наташка быстренько сбегала и всё разузнала: замок маркиза де Маньяка, ужасно древний, можно посмотреть.

– Почему его так называли: де Маньяк? – задумчиво спросила Ирина.

– Всё наоборот, предки, – тоном знатока поведала Наташка. – Это его настоящая фамилия, он был ужасно плохим, женщин мучил и издевался, поэтому всех нехороших дяденек стали потом называть маньяками.

– А маркиза у него называлась де Маньячка? – наивно поинтересовался Кротов и заработал от жены по шее за что, спрашивается? «Бедный маркиз, как я его понимаю...».

Короче, вояж обошелся в шестьдесят фунтов (сто двадцать долларов, семьсот тысяч рублей), к тому же они опоздали на ужин и ели холодное в пустом ресторане.

«Дома» Кротов обнаружил за креслом недопитую вчерашнюю бутылку бренди и вознамерился ее прикончить, жена не возражала, даже сопутствовала «Командарией» (он прихлебнул: очень липко и сладко, истинно бабская выпивка). Дочь отпросилась в клуб на дискотеку. «Здесь есть клуб, как в деревне?» – «Есть, только не как в деревне, а ночной». – «Ночной? Ни в коем случае!» – «Ну мам, он не совсем ночной, он вечерний». – «Тогда почему говоришь, что ночной?» – «Ну он так называется». – «Ах, так все-таки ночной?» – «Ну мам, ну что ты, в самом деле!..».

– Пусть идет, – сказал Кротов. – В одиннадцать чтоб вернулась как штык.

– Как штык – это как?

– Еще вопрос, и останешься дома.

– Папка, ты прелесть, – пропела дочь и добавила уже от дверей на неопасном расстоянии: – Мам, ты тоже баба ничего.

– Вот оно, твое воспитание.

– Девок воспитывать – бабья работа.

– Ну точно: папа и дочь – слово в слово! Что за выражения, Сережа, что за грубость?

Лежали на диване полуголые, за окном качались пальмы, пересекая кронами лучи от фонарей, и жена сказала вполголоса:

– Вот так бы жить и жить... Ты согласен?

– Митяя заберем и останемся тут навечно.

– Как он там, бедненький...

– А давай еще позвоним.

– Ты что, в Тюмени давно уже ночь!

Он прикинул: да, начало первого. Но мысль позвонить кому-нибудь пришлась по сердцу и не отпускала. Хотелось, чтобы на том конце провода много народа услышали и узнали, как ему, Кротову, здесь хорошо и даже отлично отдыхается, и в этом его личная, Сергея Витальевича, сорока пяти лет от роду, заслуга и успех. Он все-таки добился, он прорвался. Полмиллиона за три месяца!

Если так продержаться еще года два или три, он и в самом деле сможет бросить все дела и жить здесь вечно: денег хватит, если не швыряться ими зря. Или вложить в приличное дело; надо посоветоваться с Геной, четыреста кротовских тысяч уже сегодня можно пустить в оборот, пусть работают. «Банкир спит, а деньга идет».

– Давай-ка разбудим Лузгу, – азартно сказал Кротов и на коленях пошел к телефону, левой рукой ухватив за горлышко бутылку.

– Может, не надо? – предположила Ирина, вытягиваясь в рост на освободившемся диване. – Ты меня так хватал в самолете, посмотри, какие синяки остались, стыдно на пляже показаться.

– Есть за что приятно ухватить; гордись, пока не старая, кулёма. – Вспомнилась та московская, пухло-белая банная: вот ее он помял основательно.

Прошли щелчки и пиканье соединения, возник гудок, и трубку сразу сняли: ага, не спят, собаки, водку пьянствуют в честь светлой памяти Октябрьской революции, демократы хреновы, – и какой-то объемный, всегда так с космической связью, голос лузгинской Тамары произнес:

– Вова, это ты?

– Пошел он в задницу, твой распрекрасный Вова, здороваться надо, Тюмень невоспитанная! Это Кротов из Кипра тебя поздравляет... – он посмотрел на часы, – с только что прошедшим праздником. А что, Вовки нет? – Он пусть и не сразу, но врубился. – Квасит где-нибудь, мерзавец? Что молчишь?

– Сережа... Ты где, на Кипре? Почему?

– А где еще? Ирка тоже здесь, и Наташка. Второй день развлекаемся. Скажи Вовяну, чтоб завтра вечером был дома, я перезвоню, лады?

– Вова пропал... Сережа, Вова пропа-а-ал!

– Погоди, мать, – сказал в трубку Кротов и отпил из горлышка. – Что значит «пропал»? – Он прижал микрофон к бедру, чтобы не было слышно, и сообщил жене с подмигом: – Лузгин загулял, Тамарка ревет как белуга... Але, слушаю тебя, слушаю! Перестань реветь и объясни нормально.

– Он как ушел утром во вторник, так и не появлялся, и не звонил.

– Ну запил, мерзавец, это с ним не впервой. Три дня прошло, на четвертый день вылезет, я его организм знаю. Приползет на карачках как миленький.

– Ой, Сережа, что-то случилось, я знаю, я чувствую! Приходили какие-то люди, он должен им деньги, приходят каждый день и звонят, стоят у подъезда, я даже боюсь выходить... Что мне делать, Сережа? Они называют страшные цифры, у него никогда таких денег не было, он взял из дома последние, я сижу без денег, Сережа, мне страшно, ну сделай что-нибудь, я не могу, не могу!..