В. Строгальщиков - Слой-2

– Подожди минуту, – сказал Кротов и опустил руку с трубкой на ковер.

– Что, так плохо? – спросила Ирина.

– Хуже некуда, – ответил он и поднял трубку к голове.

– Слушай сюда и успокойся. Возьми бумагу, ручку и записывай. Готова? Значит, так: Юрий Дмитриевич, телефон двадцать шесть–девятнадцать–ноль девять, ты должна знать – это наш с Вовкой рабочий. Позвони ему завтра часов в десять, я сам позвоню раньше, он что-нибудь придумает. Если нет, позвони Бровкину в ОМОН, он Вовку знает, пусть разгонит шпану от твоей квартиры; может, и врут всё про деньги.

– Ой, Сереженька, не врут...

– Откуда знаешь? А раз не знаешь точно – помолчи. И еще: у него есть дружок со студии, оператор, живет один где-то на Минской, знаешь такого? Позвони Валерке Северцеву, сходите туда завтра вдвоем, вдруг он там запивается, уже было – квасил там напропалую, сама знаешь. Тебе ясно? Короче, бросай реветь, еще не вечер. Завтра позвоню, если нет – еще чего-нибудь придумаем, но Вовку найдем однозначно. Поняла?

– Как плохо, что ты уехал, Сережа.

– Как плохо, что ты мужика своего в руках держать не научилась. Что молчишь?

– Ты же знаешь, Сережа, почему у нас нет ребенка.

– При чём здесь ребенок? Ты что? Я разве об этом? Ты что, дура, разве я мог бы такое сказать?.. Вот, блин, бросила трубку. Кошмар, на три дня нельзя оставить!..

– И почему вечно ты? – Ирина лежала на боку, подперев голову ладонью, и смотрела на Кротова с видом жадины-говядины. – Неужели у Володи нет других друзей? У него полгорода знакомых, есть брат...

– Брат давно разбился, что ты городишь, дура.

– О господи, я и не знала.

– Что ты вообще знаешь...

– Но всё равно, это еще не повод, чтобы называть меня дурой.

– Ну извини, сорвалось.

– И кулёмой. Я сколько раз тебя просила: пожалуйста, не называй меня этим деревенским глупым словом, особенно при дочери. Разве это так трудно запомнить, Сережа?

Молодая красивая жена возлежала на диване в не до конца просохшем купальнике, отчего он казался полупрозрачным, и говорила мрачные старушечьи слова.

– Где бумага с Генкиным номером? Здесь же была? Что за привычка всё перекладывать с места на место? Если лежит не твое – не трогай, тыщу раз тебе говорено, кулёма!

– Ты на ней сидишь, скотина, – сказала жена и ушла в Наташкину спальню, шарахнув дверью об косяк.

Геннадий Аркадьевич был в номере, выслушал Кротова со вниманием и сочувствием, сказал: да, есть ранний утренний рейс на Москву и с билетами не проблема, самолеты полупустые, уже не сезон; желание выручить друга похвально, но завтра дела, если Сергей Витальевич помнит об этом.

– Ну а вечером? – спросил Кротов. – Решим дела в банке, и я полечу.

– Если вы опять же помните, Сережа, у нас есть еще одно дело касательно некоего «нефтегаза», не в телефон будь сказано. Так вот, нужные люди прилетают завтра вечером, вашим же рейсом из Екатеринбурга; на субботу и воскресенье намечены очень серьезные встречи, Сергей Витальевич, и вы там не последнее лицо.

– Я всё понимаю, Гена, но там... Там хреново, я ещё не всё рассказал, я чувствую...

– Ваш друг Лузгин – взрослый и серьезный человек. Пора бы ему самому научиться отвечать за свои поступки. Поверьте мне, Сережа, если вы опять выступите в любимой роли всепланетного спасателя, вы только навредите своему другу Лузгину, потому что пройдет время и все повторится. Пусть он попробует хотя бы раз самостоятельно вылезти из дерьма, в которое попал по своей собственной воле. Я прав, не так ли?

– Прав, конечно, Гена, об чём звук, но ты его не знаешь... Да он сам готов помочь кому ни попадя, на этом и горит вечно, этим пользуются...

– Тем более урок необходим. Что там сказано народом про доброту, что хуже воровства?

– Не доброта, а простота, ты путаешь.

– Возможно. Но согласитесь: в моей редакции поговорка приобретает новый, более глубокий смысл.

– Слушай, Гена, мать твою, там человек гибнет, быть может, а ты поговорки редактируешь по телефону! На хрен мне твои поговорки сдались?

– О, чувствую влияние вливания! Солнечное кипрское бренди... Утреннее или вечернее?

– Ген, мне надо лететь.

– Вам нельзя лететь, Сергей Витальевич. Я очень внятно объяснил вам, почему. Если вы улетите – это дорога в один конец, Сережа. Спокойной вам ночи.

– Вот мудак, – сказал Кротов телефону.

– Есть же умные люди на свете, – сказала жена, дефилируя через гостиную в клозет. – Я буду спать у Наташки.

– Зачем? – сказал Кротов. – Есть еще одна спальня, хоть ты вдребезги там обоспись.

Он направился с бутылкой на веранду, постоял и отпил немного, ушел в спальню и рухнул на кровать, потом поднялся и вышел на балкон. Прямо внизу, метрах в двух от балкона, переливался огнями бассейн. Еще вчера он прикидывал: сможет ли допрыгнуть отсюда, со второго этажа, долетит ли всем телом до воды или ударится ногами о мраморный бортик? Кротов прислушался: в бассейне никто не плескался. Тогда он допил два последних глотка, поставил бутылку в угол и полез медведем на поручни балкона, цепляясь руками за хлипкую стойку навеса. С балконного ограждения бассейн показался ему страшно далеким, как другая галактика, ноги дрожали, он с трудом сохранял равновесие. Кротов присел, намереваясь изо всех сил оттолкнуться ногами, чтобы прыгнуть не вниз, а почти горизонтально, тогда уж точно долетит и не заденет бортик. Он вдохнул и выдохнул со стоном, выпустил из левой руки стойку и начал падать, и через секунду пружинисто выбросил тело вперед, позади что-то хрустнуло в последний момент, но он долетел.

Он долетел и ударился о воду животом с мощностью авиабомбы. Когда вынырнул, морщась от боли – не в животе, а ниже, – увидел на противоположном берегу бассейна полуголую парочку, лежавшую друг на друге в шезлонге. Оба в испуге смотрели на Кротова, девица через плечо, и Кротов помахал им рукой из воды, изобразив на лице улыбочный оскал. Шорты сбились ударом, но не слетели совсем, зацепившись за правую ступню. Кротов ушел в воду с головой и принялся там вертеться, расправляя и натаскивая на себя упрямую мягкую тряпку.

Обежав бунгало по периметру, он поднялся наверх нетвердыми ногами, скрюченный болью в паху и гордый от собственной удали: он таки сделал это. Вошел и стал посреди комнаты, вода ручьями текла с шортов на ковер. Жена в ночной рубашке сидела у телефона, кивала в пустоту глубокомысленно. Зажав ладонью микрофон, сказала мужу:

– Немедленно переоденься. Что ты говоришь, Тамарочка?.. Горбатого могила исправит... А что нам остается? Да, терпеть, да... И не расстраивайся, продай что-нибудь. Помнишь, Люська хотела твой серый костюм? Да, хороший, но тебе не идет по фигуре... Сколько? Да больше, больше, пусть не жмётся... Всё образуется, Тамарочка. А Люське позвони буквально завтра...