Евгений Рякин - Путь

Первый раз в жизни я убил человека в шестнадцать лет. В шестнадцать! Случайно увидел в магазине, как какой-то мужик достал бумажник, толстый такой бумажник, а я голодный был, как собака. Да, как собака. Я дождался его на улице и пошёл следом за ним, а когда он свернул в переулок, где строились новые дома, догнал его и ударил по голове кирпичом. Раза три-четыре. Сзади и сбоку. Он завалился на дорогу весь в крови, а я выхватил бумажник и убежал. Выхватил и убежал. Долго драпал, только в соседней филе спрятался в подъезде и отдышался. И знаешь что? Открыл кошелёк, а там нет денег. Он весь был набит письмами, любовными письмами, которые этому мужику писала какая-то баба, его любовница, или я не знаю кто. Не знаю, короче. Я нашёл лишь несколько мелких монет и всё, даже не одной купюры. Получается, что зря человеческую душу погубил. Поэтому гореть мне теперь в геенне огненной до скончания веков.

Исповедавшись, Олли замолчал, уставившись в пол и покачиваясь на стуле.

— Так, и к чему ты это? — вздохнув, развёл поцарапанными руками Доктор.

— К чему? А к тому, что вся моя жизнь была вот такой. Вот такой, короче. Я тратил силы, даже не так… я причинял чертовски много зла людям, чтобы заработать мелочь и за один раз прожрать её в дешёвой закусочной. Я сейчас смотрю на себя со стороны и прямо ощущаю, что я не человеком был… я пиявка, которая цеплялась за всё, что может, и высасывает кровь. Хотя нет, пиявка хоть приносит пользу, а я хуже. Я хуже! Большой, сильный, здоровый мужик, а толку от меня меньше, чем от болотного кровососа, вот как. Даже меньше. Багер — вот я кто. Нет ни смысла, ничего.

— Что-то я всё равно ничего не понял, Оливер, — качнул головой Алекс.

— Ак что тут понимать, Лекс? Что понимать? Я ведь только рядом с тобой и стал человеком. Думать головой начал, как-то разбираться в жизни. Кем я был, я тебе сказал уже. А кем я стал? Кем? Одним из первых людей полиса. Я — бывший йоб, малолетний грабитель! А ты меня назначил защищать наше дело от грабежей и взяток. Меня! Я же всю ночь не спал, когда ты мне предложил! У меня тогда всё в голове перевернулось и встало как надо. Как надо встало! Я ощутил, что в этой жизни у меня есть место, и оно достойное, а значит, что и мне самому нужно быть чертовски достойным! Понимаешь теперь?

— Ну, вроде, — неуверенно ответил Доктор.

— Это ведь ты меня заставил задуматься, что такое понятия чести. Ты заставил. Что это не просто слова, а какой-то внутренний закон, который нужно соблюдать. А честь — это достоинство настоящего мужчины, а если нет чести, то вроде и жить-то как-то недостоин. Чертовски недостойно без чести! И ты мне объяснил, что молчун умнее болтуна. Помнишь, я раньше болтал без умолку? Всё я, да я — только и было слышно.

— Ну, да, — ухмыльнулся Доктор и сделал усилие, чтобы не засмеяться и не подколоть товарища насчёт того, что кое-что не особо-то и изменилось.

— А Лой?! — не почувствовал иронии Олли. — Кем был Лой? Курьером в какой-то юридической фирме, документы на велосипеде развозил. Лузер, короче. А кем стал? И тоже это ты его таким сделал. Так что, Лекс, не нужно нас гнать от себя! Мы в тебя верим, мы знаем, что у тебя всё получится, и мы будем рядом, чтобы тебе помочь. А то, что ты сказал, все эти объективные решения и всё такое — да и хрен с ним! Что-нибудь, да придумается, я даже не сомневаюсь. Я не сомневаюсь. Возвращаться мне некуда, короче, поэтому я останусь тут, с тобой. Тем более, что у меня тут непогашенные долги. Есть долги.

— Ты занял денег, что ли? — не понял Лекс.

— Нет, дело не в деньгах, — отрицательно покачал головой Оливер. — Когда я приехал в Ганзу, то первым делом чертовски напился и сходу наорал на Бо, короче. Чего я только ей не высказал, ты же меня знаешь, у меня, что на уме, то и на языке. Я, когда узнал, что они с Лив вместе живут, так меня прямо переклинило. И такого наговорил! Но знаешь в чём дело? В итоге Бо не только меня простила, она мне чертовски помогла и даже не побоялась поехать со мной к Атталу, хотя мы вполне могли живыми оттуда и не вернуться. Вполне могли! Поэтому я перед ней в таком огромном долгу, и за себя, и за систер, что, наверное, по гроб жизни буду его отдавать. Она очень хороший человек, и я к ней чертовски тепло отношусь и всё для неё сделаю, чтоб ты знал. Всё сделаю! Я бы с огромным счастьем стал для неё опорой во всём, может быть, даже начал бы добиваться её, чтобы она была моей женщиной, если бы не одно но… — споткнулся Олли.

— Что за но? — удивился Алекс такому признанию.

— Если бы она тебя не любила, — выпятив челюсть, ответил Англичанин. — Вернее, если бы она не любила именно тебя!

— Чего? — вытянул лицо Доктор. — Что ты такое говоришь?

— Лекс, ты меня извини, конечно, но, по-моему, ты один не замечал, как она на тебя смотрела. Ты один. А ведь вы чертовски хорошая пара! Чертовски хорошая!

— Ну, с чего ты это взял, Олли? Я же тебе тоже рассказывал, как с ней разругался. Она видеть меня не хочет.

— Да брось ты, Лекс! Брось! — отмахнулся Англичанин. — А ты чего ожидал? Что ты съездишь на отдых с другой кобылкой, вернёшься назад, и Бо сразу бросится к тебе на шею? Нет, браза, так дела не делаются. Девушку нужно завоевать.

— Слушай, завоеватель, давай без твоих советов обойдёмся! — Алекс внезапно встал, прервав разговор, и с раздражением громко пододвинул стул вплотную к столу. — Ладно, я пойду к себе, посплю немного. Кстати, что насчёт квартиры? Нашли что-нибудь?

— Неа, — отрицательно покачал головой Оливер. — Завтра с утра дальше пойдём, ты с нами?

— Не, решайте сами, — отмахнулся Алекс и пошёл наверх.

— Лекс! — окликнул его Олли. — Я в тебя верю, короче, ты обязательно что-нибудь придумаешь!

Тот лишь вяло махнул рукой.

**

Прошло две недели, но Доктор так ничего и не решил. Время утекало, и ни одна здравая мысль не приходила на ум. Куда ни кинь — всюду клин. Бывшие друзья стали врагами, как Аттал, или равнодушными наблюдателями, подобно Митяю, а девушки, вдохновлявшие на подвиги, бросили. Скорей всего, Алекс не мог собрать мысли в кучу именно по этой причине: вместо того, чтобы планировать и изобретать, он только и думал о двух своих спутницах, вспоминал их лица и голоса, спорил с ними у себя в голове, заново переживая напряжённые моменты.

И со временем стал замечать, что образ Алисы всё чаще ассоциировался с чем-то неприятным: со скандалами, руганью и несправедливым к нему отношением. Последним штрихом стала отвратительная сцена в доме Аттала, когда тот поведал о жалобах Алисы на испорченный отдых. Вот оно что! Она, значит, неделю сидела на его шее, нюхала наркотики, напивалась до потери сознания, скандалила, совершала какие-то идиотские поступки, но, оказывается, во всём виноват именно он. Это, гамота её за ногу, нечестно — это подло, в конце концов! — постоянно гудела в голове назойливая мысль, не давая сосредоточиться ни на чём.