Майкл Корда - Богатство

Его появление заставило замереть все разговоры. В тишине все посетители уставились на него, как на беглеца из психушки. Он, казалось, этого не замечал, устремившись к первой же картине, на которую упал его взгляд, в то время, как толпа расступалась перед ним, словно Красное море перед Моисеем. Она никогда не встречала человека, излучавшего такую жизненную силу, или вызывавшего столько пылкой, сосредоточенной энергии в каждое движение. Невозможно было счесть его старым, без видимых усилий он заставлял всех остальных в зале выглядеть вялыми и безжизненными. "Звездность", "самость", как еще не называй это качество, Баннермэн им обладал. Он смутно напомнил ей тех старых кинозвезд – крупных, суровых мужчин, которые с возрастом становились все лучше – Чарлтона Хестона, возможно, или Керка Дугласа, за исключением того, что богатство добавляло Баннермэну блеска, создавало узнаваемую всеми ауру.

Он вперился в злосчастную мазню Бальдура так пристально, словно впервые попал в Сикстинскую Капеллу.

– Чу-десно! – сказал он, и его сильный голос снова перекрыл приглушенное жужжание разговоров и звяканье бокалов. – Прекрасная работа, не правда ли?

– Да, наверное, – осторожно ответила она. Ее задачей было продать картины Бальдура, но что-то в Баннермэне мешало ей изобразить энтузиазм, которого она не чувствовала. Несмотря на свой рост и и голос, он походил на ребенка в магазине игрушек. Он повернулся к ней. В его синих глазах блеснуло нечто – проницательность? Злая ирония? Или холодный снобизм, присущий о ч е н ь богатым людям? – заставившие ее обрадоваться, что она не пыталась начать с ним торг. – Он считается очень значительным художником. По правде говоря, я не слишком разбираюсь в подобном искусстве.

– Да, да, – нетерпеливо перебил он, – но вам н р а в и т с я эта картина? Вот что имеет значение.

Она испытала мгновенный прилив вины, при мысли, что предает Саймона, но солгать Баннермэну не могла.

– Не особенно, – призналась она.

Он рассмеялся. Его громкий раскатистый смех заставил нескольких человек повернуться в их сторону.

– Вы честны. Это чертовски редко в мире искусства, позвольте сказать. Да и в любом другом, если подумать. – Он перешел к следующей картине, и стал изучать ее с редкой скрупулезностью, почти уткнувшись носом в холст. – А почему вам не нравится?

– Ну… коричневый – не мой любимый цвет.

Новый взрыв хохота, еще громче. Баннермэн откинул голову – это движение могло бы показаться театральным в ком-нибудь, менее уверенным в себе. Он смеялся так, как будто весь мир служил его развлечению.

– Не ваш любимый цвет? – прогремел он. – Честно говоря, и не мой, так что у нас есть нечто общее. – Он посмотрел на нее, его синие глаза отразили определенный интерес – а, возможно, это был трюк опытного политикана, смотреть на кого-то так, будто он -или она – важнейший человек на свете. Во взгляде Баннермэна угадывалась личность, с которой нелегко приходится глупцам, незнакомцам, или людям, не соответствующим его стандартам. – А к а к о й ваш любимый, мисс Уолден?

Она не была уверена, что такой у нее вообще есть, но легко было догадаться, что терпимость Артура Баннермэна по отношению к неопределенным взглядам равна нулю.

– Зеленый, – твердо произнесла она, и тут же пожалела, что не сказала "синий".

Он кивнул, как будто дело касалось вопроса чрезвычайной важности.

– Интересно. А какой конкретно оттенок зеленого?

Она была удивлена, даже слегка встревожена, внезапностью, а точнее, н а с т о й ч и в о с т ь ю вопроса. Он что, слегка не в себе, или в маразме? Или, может, пьян?

– Ярко-зеленый, – быстро сказала она. – Оттенок, который называют "келли".

– В вашей семье нет ирландской крови?

– Нет, насколько я знаю.

– Ну, и слава Богу. – У нее было впечатление, что она прошла какой-то тест, и Баннермэн тут же это подтвердил. – Вы удивитесь, сколько людей не имеют любимого цвета – просто мычат и мнутся, когда их спрашиваешь. А люди должны знать свои пристрастия и уметь их высказывать, не правда ли? Так вы считаете картины этого парня, Бальдура, уродливыми?

– Ну, да, но не думаю, что Саймон…мистер Вольф… был бы счастлив узнать, что я сказала это в а м.

Снова раскат смеха, странным образом напомнивший ей о морских львах в зоопарке.

– Чертовски верно! – бодро заметил он. – Неважно, я не скажу ему, если вы не хотите. Конечно, вы правы. Они уродливы, но в уродстве быает определенный шарм. Не в женщинах, как вы понимаете, а в искусстве. Дизраэли, кажется, как-то сказал: "Мне время от времени начинает нравится п л о х о е вино – ведь одно х о р о ш е е вино бывает так скучно". – За это воспоминание он вознаградил себя добродушным смешком вместо полновесного хохота. – Очень освежает – найти в мире искусства человека, не использующего разговор для своей выгоды. Ненавижу чувствовать себя так, будто мне продают подержанный автомобиль.

Она была рада, что прошла испытание – если это было оно, хотя сомневалась, что Баннермэн когда-нибудь в жизни посещал распродажу подержанных автомобилей.

Они перешли к следующей картине. Возник официант с подносом.

– Мисс Уолден, – сказал он, – мистер Вольф спустился вниз пару минут назад. Он ждет вас.

Она совсем забыла об ужине.

– Передайте ему, что я встречусь с ним в ресторане. А также скажите, что у меня не было возможности заказать стол.

Ей подумалось,что следовало сообщить Саймону, что Баннермэн здесь – он бы, конечно, примчался обратно, бросив своих гостей на произвол судьбы. Потом решила придержать Баннермэна для себя. Это п послужит Саймону уроком за его неблагодарность.

– Я вас задерживаю, – сказал Баннермэн с видом искреннего огорчения. – Пожалуйста, идите ужинать. Я сам все осмотрю.

Она покачала головой. От его общества она получала гораздо больше удовольствия, чем ожидала от ужина.

– Вовсе нет. Не хотите ли бокал шампанского?

– Не пью эту проклятую водичку. Я бы предпочел скотч, если это вас не затруднит.

По правде, это ее затрудняло. Алекса готовила прием, исходя из предположения, что почти все пьют шампанское, а это гораздо проще, чем устраивать две стойки бара в длинном и довольно узком зале. По ее опыту, когда предлагаешь шампанское и минеральную воду "Перье", большинство людей соглашается.

Она извинилась, нашла официанта, и объяснила ему, где в офисе найти бутылку скотча. Вернувшись, она отметила удивительный общественный феномен – все в зале сознавали присутствие Артура Баннермэна, но никто не осмеливался к нему подойти. Когда он переходил от картины к картине, люди исчезали с его пути, так что он все время оставался в кольце пустого пространства.

Он никак не выказывал, что чувствует эффект, который производит на остальных гостей. Алекса спросила себя – каково быть объектом любопытства, гораздо более интересным здешним посетителям, чем картины? Избегают ли его из уважения к богатству или просто боятся получить отпор? Он задерживался перед каждой картиной, сверяясь с каталогом, словно был в галерее один.