Рома Тирн - Москит

Тео уехал из Коломбо, поселился в глухой провинции и принялся за свой четвертый роман. К тому моменту вышел фильм по его второй книге, в местной газете о нем появилась статья, и, узнав, что знаменитость поселилась неподалеку, местные школы попросили его выступить перед учащимися. Тео поначалу колебался, поддавшись непонятной тревоге. Впрочем, о чем в такие смутные времена можно тревожиться? И за менее откровенные взгляды здесь теперь казнят, так что сколько на роду написано — столько и проживет. А потом исчезнет. Буддистом Тео больше не был, но буддизм пропитал его до нутра. И Тео дал согласие на две встречи — в школе для мальчиков и в общей школе при женском монастыре. Одна из монастырских учениц, Нулани Мендис, все тянула руку, чтобы задать то один, то другой вопрос.

— Эту девочку обычно не заставишь рта раскрыть, — удивлялась позже монахиня-учительница. — Когда отца ее убили, она будто онемела. Мать отчаялась хоть слово от нее услышать. Нулани молчит, только рисует, рисует, рисует.

Однако в тот день Нулани заговорила. А через несколько дней Тео вновь ее увидел — во время традиционной прогулки перед ужином. Он невольно улыбнулся хорошенькой девочке и, вспомнив трагедию с ее отцом, помахал ей, но Нулани растворилась в темноте. Повстречав ее еще несколько раз, Тео решил, что она живет поблизости. А вскоре Суджи застиг ее в саду — Нулани рисовала одного из каменных львов — и взвыл в голос:

— Сэр! Дети уж коли прилипнут, не отвяжешься от них. Опять в сад повадились. Гоните, не то завтра целая орава пожалует.

Удивленный Тео вышел в сад, узнал девочку из монастыря, спросил, как зовут. И разрешил Нулани — невзирая на причитания Суджи — приходить и рисовать в саду, когда ей захочется. С тех пор прошло почти три месяца. Нулани звала его не иначе как мистер Самараджива, определенно из почтения к его возрасту, усмехался про себя Тео. Она приходила снова и снова, Тео привык и, если не видел ее день-другой, впадал в хандру.

— Я пойду, ладно? — спросила Нулани, оборвав его мысли. — Хочу сзади дом нарисовать.

Она и так с ним долго просидела, с самого завтрака.

— А в школу не опоздаешь? Мама знает, что ты здесь?

— Нет! — Девочка свернула за угол дома. — Мама ушла. — Ее голос едва доносился из другой части сада. — И я все сделала, что она велела. Могу прямо отсюда в школу!

Тео покачал головой: смешной ребенок. В быстром взгляде слуги ясно читалось: «Ну? Что я вам говорил? Прилипалы. От них не отвяжешься».

А девчушка не такая, как все, подумал Тео.

Поначалу она появлялась раз в неделю. Молчала, держалась в глубине сада. Чуть осмелев, стала приходить все чаще, а потом уж, кажется, и не уходила вообще. И вдруг однажды — причина так и осталась для Тео загадкой — впервые показала ему свой альбом. На каждом листе Тео увидел себя. Наброски поражали твердостью линий и несомненным, очевидным сходством с оригиналом. Тео был настолько изумлен, что принес из кабинета альбом Пикассо и рассказал Нулани о знаменитом художнике. С того дня она начала разговаривать с Тео.

— Через три месяца мне будет семнадцать, — сообщила девочка как-то.

Чуть позже призналась, что она не очень-то ладит с братом, хотя он всего на полтора года ее младше.

— А все наша карма, — с серьезным видом объяснила она. — Мы с братом принесли в жизнь такую карму.

По словам Нулани, отец об этом знал задолго до прихода астролога. Вскоре после рождения Джима отец сказал матери, что видел сон: дети никогда не будут ладить друг с другом. Да и на их лицах прочитал — у своей еще совсем крошечной дочери и сына-младенца. Услышав предсказание, мать запричитала. Она рожала, мучилась — и ради такого будущего? Отец цыкнул на мать, чтобы утихомирилась. И чтобы судьбу благодарила, что оба ребенка здоровы. Вот подрастут, добавил он, уедут из Шри-Ланки. Пересекут океан. Может, даже до Индии доберутся. И это хорошо, потому что дома у них всегда неспокойно. Таковы были предсказания отца. Гораздо позже позвали астролога, и он пришел, поднялся по ступенькам — весь в желтом, в сандалиях, облепленных песком, с выцветшим черным зонтом. Он составил гороскопы детей, но отец, не предвидевший собственной смерти в грядущем мятежном июне, будущее сына и дочери постиг и без помощи астролога.

Когда же девочка поняла, думал Тео, что мужской мир, мир ее брата, создан не для нее? Еще в детстве? Как к ней пришло это понимание? Должно быть, как приходит всякое незыблемое убеждение — не в конкретный момент, но постепенно, просачиваясь, как морская вода заполняет ямку в песке. Счастливчик Джим с полным правом хозяина и уверенностью в будущем метил свою территорию. А что же Нулани?

Нулани рассказывала, что, когда отец был жив, когда его еще не настигла никем не предсказанная гибель, она склонялась над спящим братом, вдыхала медовый аромат детства и невинности, тихонько касалась шрама на пухлой темной ножке. Через несколько лет она стащила из дома соседей-англичан коробку цветных карандашей «Venus В» (производства Великобритании). Ей хотелось нарисовать спящего брата. Сосед вычислил Нулани и потребовал, чтобы ее наказали за воровство. Девочка вернула карандаши, но два из четырнадцати были исписаны до огрызков.

— Я вам, конечно, сочувствую, миссис Мендис. — Англичанин был очень зол. — Все-таки вы без мужа остались. Но кесарю — кесарево, я вам скажу!

Он засмеялся — недобро и скучно. Может, так все англичане смеются? — подумала Нулани. Она знала, что больше никогда не переступит порог соседского дома — не пустят. Не будет больше играть с Кэрол, дочерью соседа, не сможет прикоснуться к ее удивительным золотистым волосам.

— Зачем ты взяла?! На что они тебе сдались? — кричал брат. — Кесарю — кесарево! — добавил он важно, точь-в-точь как злой англичанин.

А затем пришел их дядя, чтобы высечь девочку розгами из пальмы. Поскольку отец Нулани погиб, обязанность наказать воровку перешла к дяде.

— Кесарю — кесарево! — повторил он.

Нулани опозорила семью. Родня избегала соседей, опуская глаза всякий раз, когда те на джипе отправлялись в город, по магазинам или на пляж.

— Видишь, что ты натворила? Понимаешь?

Нулани поняла. Она больше не рисовала брата спящим. Просто смотрела на него. Смотрела на своего младшего брата. Она ведь локу акка — старшая сестра. Отец сказал, что его дети не будут близки. Но никто (даже астролог, добавила Нулани) не говорил, что она не будет любить брата.

Теперь она приходила рисовать к Тео. Появлялась как можно раньше, уходила как можно позже. Охотно разговаривала. Менялась на глазах.

— Дитя, — вдруг сказал Тео, начисто забывший о времени. — Ты же опоздаешь в школу.

Не дождавшись ответа, он прошел в глубь сада, но тут услышал, как щелкнула калитка.

Читать дальше