Рома Тирн - Москит

— Вы ж сами сказали, что каждое утро переглядывались.

— Верно, — согласился Тео. — Пожалуй, меня поразило ее приглашение. Я не надеялся, что она заговорит со мной.

Он замолчал, вспоминая течение жизни с того памятного утра, как их чувства лишь усиливались, пока они путешествовали по Европе. Тео описал лондонский дом — высокий и узкий, полный зеркал и пышных малиновых пионов, что так любила Анна. Рассказал о книгах, написанных им и Анной в том доме, — абсолютно разные, эти книги дополняли друг друга, словно две половины одного целого.

— Она была так красива, — глухо сказал Тео, не заметив, как изменился его голос. — Вот кого тебе нарисовать бы.

Нулани вся обратилась в слух. Вынырнув из раздумий, Тео остро ощутил на себе взгляд внимательных темных глаз. Знать бы, что из его рассказа поняла эта девочка. Как она себе представляет Европу?

— Мой брат Джим хочет поехать в Европу, — неожиданно сообщила Нулани. — Говорит, когда будет учиться в Англии, сможет путешествовать.

— А ты?

Ответ был очевиден. Да кто ее возьмет? Что ей делать в Париже? Или в Венеции?

— Когда-нибудь я тоже поеду. — Нулани словно прочитала его мысли. — Может, мы поедем вдвоем.

Тео стиснуло грудь от мысли, что на его месте мог бы быть ее отец. Какие дороги открыл бы он перед своей красавицей дочерью? Нулани называла отца поэтом. Рассказывала Тео, что помнит отца мечтателем. Мама всегда на него злилась, как сейчас злится на Нулани. Хрупкое равновесие в этой семье с его гибелью нарушилось.

День угасал, но жара не сдавалась. Солнце медленно ползло по небу.

— Тебе пора домой, — обеспокоенно сказал Тео, он не хотел, чтобы она задерживалась до темноты. — Я скажу Суджи, чтобы проводил.

Нулани лишь отмахнулась беспечно. Прижимая к себе подарок, она стояла так близко, что Тео вдыхал ее аромат — запах теплой кожи и красок.

— Спасибо. — Она ушла, красным пятном мелькнув на фоне голубой калитки, потом среди зелени деревьев, пока совсем не скрылась из виду за поворотом пустой раскаленной дороги. И все краски дня, вся гамма тонких оттенков вместе с ней растворились вдали.

Тео не видел девушку уже пять дней. Ждал, наблюдая за гекконами, косолапо шмыгающими по стенам. Иногда гулял по пляжу, игнорируя страхи Суджи и комендантский час, надеясь на встречу с Нулани. Подолгу сидел на веранде, попыхивая трубкой, бродил по импровизированной студии среди ее рисунков. Здесь стоял запах скипидара и красок. До смерти Анны он и не предполагал, до чего стойки запахи. Аромат пионов и лавандовой воды, запах воска и ленты из пишущей машинки, смешиваясь и сгущаясь, то и дело возвращали ему Анну. Теперь он знал, что запахи пропитывают воздух, и кружат, и опускаются на тебя, точно конфетти. Свадебное конфетти без невесты. Солнце вдруг словно обессилело и потускнело. К Тео вернулся былой гнев. Казалось бы, все давно в прошлом, но горечь вновь ринулась в атаку. Напоминая о необратимом. Украдкой бросая на него тревожные взгляды, Суджи приносил подносы с завтраком, подавал обед, готовил на ужин рыбное карри из морского окуня, как любил Тео. Вентиляторы опять замерли: по вечерам часто отключалось электричество. Суджи наполнял светильники кокосовым маслом и разжигал для Тео, хотя не похоже, чтобы сэр прикасался к работе. Тео вслушивался в тишину за стеной сада. Среди огромных листьев папайи будто пряталось что-то угрожающее.

— Сэр, — не выдержал наконец Суджи. — Почему вы не пишете, сэр?

Вблизи освещенной веранды смутно шелохнулась трава. Полупрозрачным дымком взвились два москитных роя. Крупный мотылек с пятнистыми крыльями завороженно летал вокруг лампы. Суджи смотрел на Тео. «Хорошо, что он здесь, — думал он. — Здесь ему лучше».

— Может, у нее дома что случилось, сэр? — отважился он на пробный шаг. — Хотите, схожу и узнаю?

— Нет, — резко ответил Тео.

Невозможная, недопустимая бесцеремонность. Суджи промолчал. Надо было, наверное, о чем-нибудь другом спросить. В конце концов, сэр — взрослый человек. Он объездил весь мир, чего только не пережил и все же простодушен как ребенок.

— Рынок на этой неделе совсем бедный, — посетовал Суджи. — Уж не знаю почему. Я самую малость водяного кресса достал, кокос да пучок жухлой редиски.

Вот уж и правда — почему? Рис, кстати, тоже плохой, и куда подевались свежие овощи?

— Уж вроде где и быть свежей рыбе, — продолжал жаловаться Суджи, стараясь отвлечь Тео, — как не на этом острове. Так весь улов расхватали, пока я до города добрался. На берегу опять что-то стряслось. Может, в этом дело? Говорят, военные на своих машинах прямо по песку за людьми гонялись, пока всех не поубивали. Говорят, совсем мальчишки эти бедолаги были, сэр. И никто не знает, что они такого сделали. — Суджи беспомощно всплеснул руками. — Тела так на берегу и бросили. Местные убрали мертвых. Военные только убивают, а люди хоронят, и неважно, буддисты они или христиане. Армия всегда найдет, на кого грязную работу спихнуть.

Тео заерзал в кресле. Он переживал не меньше Суджи, но по иным причинам.

На пятый вечер отсутствия Нулани он снова решил прогуляться по берегу, и никакие мольбы слуги его не остановили.

— Ничего со мной не случится, Суджи. Такие, как я, их не интересуют. Я слишком известен. Меня не тронут.

И он отправился к океану. Полная луна щедро серебрила водную рябь. Торопливо простучал колесами экспресс на Коломбо. Берег был пуст, никаких следов девушки. Да что с ним такое! Тео раздраженно вздохнул. Неужели он сходит с ума? Наверняка она занята: помогает матери по дому, шьет и… чем там еще занимаются местные девчонки семнадцати лет? Да она и не говорила, когда снова придет, убеждал себя Тео, гадая, почему он сам не свой. Время не стоит на месте, в Англии скоро зима. Агент вечно ждать не будет, а книга почти не продвинулась.

Тео долго смотрел на флуоресцирующий под луной океан.

Дома Суджи встретил его возгласом:

— Посмотрите!

В руке он держал лист бумаги. Тяжелые благоухающие цветы светились в темноте белыми пятнами. Тео поднес листок к лампе и развернул. Нулани прислала портрет: мужчина сидит в бамбуковом кресле на веранде, рядом стол, накрытый расшитой скатертью, на столе чашка чая. Мужчина изображен в профиль, и все же выражение недовольства, злости, затаенной жестокости. И все это — на маленьком листке, местами бумага прорвалась под напором грифеля.

— Это ее дядя, сэр, — сказал Суджи, когда Тео показал ему рисунок. — Я его знаю. Дурной человек. Говорят, он и выдал мистера Мендиса, натравил на него тех тугов. Ему никогда не нравился муж сестры. В их семье семеро братьев, и все они не выносят, когда женщина идет против их воли.

Тео ощутил, как его кольцом стискивает ярость. Вместе с гневом проснулась и тревога за девушку.