Виктор Солодчук - Совпалыч

— Я ничего не понял, — поднял голову Саблин. — Что же получается — нет любви?

— Опять ты заладил, — разгорячился Абрамыч. — Я здесь распинаюсь перед ним, книги ему показываю, а у него все в другое ухо вылетает. Ты что любовью называешь? Мы словно на разных языках говорим сейчас.

— Позвольте вмешаться, — поднял руку Беспрозванный. — На каком языке я бы сейчас не говорил, хоть на ангельском, но если я скажу, что любви нет, то цена мне — сломанная медная лопасть. Будь я хоть адмиралом. Любовь — великий дар и сила. Она делает нас радостными, светлыми, независтливыми и добрыми. Что бы ни происходило, где бы мы ни были, любовь всегда рядом, и это последнее что останется в мире, даже если в нем не останется больше ничего. Когда-то я, как и наш дорогой Саблин, страдал без любимой в дальнем походе, и как уважаемый Всеволод Абрамович, пытался стать для женщины единственным человеком в ее жизни. И следует признаться, становился таким. Чувство это было подобно бенгальскому огню. Два-три года — и в руке лишь чадящий огарок. Но однажды, глядя в музее на модель атомного реактора, я обратил внимание, что важной частью конструкции являются тысячи равноудаленных друг от друга графитовых стержней. Их соприкосновение вызвало бы взрыв большой разрушительной силы, но если стержни не сближать, между ними появляется огромное количество энергии, которая греет, светит и лечит. И я понял тогда, — Беспрозванный поднялся из кресла, — что очень долго за любовь что-то другое принимал. Какое-то сильное, очень красивое чувство, от которого кипит кровь и сводит челюсти. Так-то, друзья. Любите и будьте любимыми, но не пытайтесь сблизиться до конца.

— Что значит «до конца»? — спросил повеселевший Саблин.

— Это вам, курсант, задание на ближайшую жизнь — понять что значит «до конца», — капитан улыбался. — Что же, всем спасибо, предлагаю считать собрание закрытым.

Беспрозванный вышел, сопровождаемый Абрамычем, который вскоре вернулся и сразу подошел ко мне.

— Капитан передает вам приглашение выпить с ним чаю завтра в пять.

— Спасибо, Всеволод Абрамович, я непременно приду.

— Вот и славно.

Комиссар отошел и громко сказал Саблину, так чтобы все слышали:

— Знаешь, Саблин, пиши песни о чем хочешь, я больше слова не скажу. А за проработку прости, я до сегодняшнего дня сам как сквозь туман все видел.

— Ладно, чего уж теперь, — отозвался Саблин, — я только что еще одну песню сочинил, как вы сказали — веселую. Хотите, я вам спою?

— Ты всем спой, — ответил Абрамыч и приготовился слушать. Саблин подошел к роялю и взял несколько быстрых аккордов.

— Сочинялся только припев, — признался он. — Остальное потом придумаю.

Шум голосов в кают-компании умолк, моряки окружили курсанта, принялись отбивать такт песни, и даже Абрамыч нежно похлопывал по крышке рояля огромной лапой, на которой были наколоты восход и чайка над морем.

— Теперь все вместе! — кричал Ларионов, расчехляя гитару.

— Все хором!

В кают-компании творилось что-то невообразимое. Моряки выхватили из шкафа, какие под руку попались, музыкальные инструменты и принялись вовсю дуть, барабанить и звенеть. Откуда-то на столе появились ром, финики, пломбир, много еще было спето песен, и я не помню, как уснул в тот вечер.

В тот вечер четверга, когда Романов пил на бульваре водку с бывшими коллегами, в доме по Варсонофьевскому переулку, Мила устроила спиритический сеанс. Нависающий абажур по плетеной бахроме сливал свет на равнину круглого стола, на стенах дрожали тени, и встреча со сверхъестественным представлялась скорой и очевидной. Кроме хозяйки и ее мужа, в комнате присутствовали еще двое: детский писатель Сергей Журавлев и художник-миниатюрист Барбакару, автор скульптуры «Взрыв сверхновой» (палладиевая горошина на огромном кубе из черного мрамора — установлена во внутреннем дворе здания Академии наук).

Нависающий абажур по плетеной бахроме сливал свет на равнину круглого стола, на стенах дрожали тени, и встреча со сверхъестественным представлялась скорой и очевидной

Хозяйка давно положила руки на стол и поглядывала на доцента, который, затеяв ученую беседу с Журавлевым, живописал перед тем перспективы развития теории виртуальных сообществ с точки зрения социологии, физиологии и семиотики:

— Идеи русского космизма возрождаются и начинают жить новой жизнью в эпоху виртуальной реальности, — Краснов произносил слова мягко и вкрадчиво, отчего сидящему за столом Барбакару хотелось пойти и умыться холодной водой чтобы не уснуть. Вместо того он достал из портсигара папиросу и принялся постукивать мундштуком по бархатной скатерти.

— В основе взаимодействия пользователей любой сети лежит, по сути, христианская идея соборности, — продолжал доцент, — она опирается на образ множественности православной Троицы.

— Возможно, именно по этой причине героиню «Матрицы» звали Тринити, — согласился Журавлев. — В сущности, это и есть новый Вавилон, где, в отличие от старого, языки не разделяются, но наоборот — появляется универсальный лексикон из смайликов.

Барбакару перестал стучать по столу и прикурил:

— Может быть, начнем?

— Одну минуту, — сказал доцент. — Хочу кое-что сказать. Прежде всего, сообщаю, что как человек науки, я ни на микрограмм не верю в такой способ познания как спиритизм.

— Почему же тогда вы участвуете? — спросил Журавлев.

— Моя семья живет в этом доме давно. Я слышал рассказ отца о том, что мой дед, академик Александр Романович Краснов, перед тем как его репрессировали, спрятал здесь что-то ценное. Теперь, когда нас вот-вот выселят, я готов предпринять что угодно, лишь бы найти то, что принадлежит мне по праву.

— А за что его арестовали? — поинтересовался Журавлев.

— Он имел непосредственное отношение к подготовке Сталинградского мира, — объяснил доцент. — Такой исход войны не устраивал ни одну из сторон, и потом полетело немало голов. Мила, мы готовы.

Двумя часами ранее с Малой Лубянки в Варсонофьевский свернул огромный джип типа «Potemkin». Отражая никелированными трубами неоновый свет разноцветных витрин, джип неслышно проехал по переулку и остановился. Освещаемые огоньками приборной доски, за пуленепробиваемыми стеклами сидели трое, а точнее — двое и водила.