Тарас Рыбас - Красный снег

— Что же у вас есть? — спросила Катерина.

В одну минуту исчез прежний неторопливый и степенный человек, которого она слушала с приятным беспокойством, потому что он говорил о ее красоте, и появился другой, с неподвижным, окостеневшим лицом.

— Вам не надо знать, — махнул он рукой.

— А может, и нужно, — начала настаивать Катерина, желая теперь непременно выполнить просьбу Вишнякова. — Женщина я одинокая, безмужняя, мне надо знать, кто и когда сымет солдатские сапоги, чтоб для него другую, домашнюю обувку приготовить.

— Вам очередь не придется занимать, — опять попытался заговорить сотник о ее красоте.

Но это уже не подействовало.

— А может, я об ком-то одном думаю…

Сотник встал.

— Чего встаете? Или надоело угощаться?

— Желаю послушать, кого ждете.

— Мне нужно знать, я не девка, — усмешливо глядя на него, сказала Катерина. — Будете тут оставаться, тогда я, может, об вас подумаю.

— Чего же нам не договориться сейчас, — приблизился он к ней, — сами себе хозяева.

— Солдаткой опять стать? — отступила она. — Был один — хватит!

— Не век мне в солдатчине оставаться. Есть куда деться — земля, хата. Возьму с собой…

— Это девки верят, когда им постоялые жениться обещают.

— Возьму — на кресте поклянусь.

— Куда? В казарму?

— Не век, говорю, в казарме, — упрямо подступал к ней сотник.

— Когда же у вас служба кончится? — выпытывала Катерина.

— Может, через неделю выходить будем… Ждем приказа полковника… От Каледина сюда отряд придет — земля эта не наша.

— Когда приказ об отступлении будет?

— Ждем, — зашептал он. — У меня есть фаэтон, посажу тебя, и прощай Казаринка! Правду говорю, не обманываю…

Он пытался обнять и придвинуть ее к кровати.

— Глянь, страсти какие! — увернулась Катерина. — Сапоги хоть сыми, постель у меня чистая… Обожди меня.

Она выскочила на улицу и побежала к маркшейдерскому дому, куда недавно перешел Совет. Впереди, в морозных кругах, светился месяц, лицо обжигал ветер, под ногами скрипел подсушенный морозом снег.

Вишняков встретил ее вопросительным взглядом, в котором Катерина не отыскала для себя ни одной ласковой крупинки. Сев на пожелтевший плетеный стул, она только теперь подумала, как дорог ей этот голубоглазый человек с исхудавшим лицом и побитыми сединой кудрями.

— Выступать собираются, — сказала она, пригибая голову под его взглядом. — Ждут приказа полковника. От Каледина сюда отряд должен прийти. Выходит, не ихняя это земля. Нет у них мысли хозяйничать на ней и выступать против шахтеров…

Катерина медленно подняла голову. Вишняков глядел на нее дико расширившимися глазами. «О чем подумал, сердешный…» — пронеслось у нее.

— Перед тобой нет моей вины, — прошептала она и направилась к двери.

— Он где сейчас?

— Ждет меня, — не поворачиваясь ответила Катерина.

Вишняков подскочил к ней, схватил за плечи, повернул к себе. Глаза ее захлебнулись слезами. Катерина вырвалась из его рук и сказала, гордо подняв голову:

— На кой вы мне все сдались!..

И ушла, стукнув дверью.

Слух о конной разведке, виденной Фатехом возле Чернухинского леса, быстро разнесся по Казаринке. Долго не гадая, решили, что это разведка есаула Черенкова. Скоро, стало быть, надо ждать и его самого.

В шахтерских домах поселилась тревога.

Арина Паргина, втиснувшись в угол, под образа, читала молитву:

— «Разбойника благоразумного во единем часе раеви сподобил еси, господи; и меня древом крестным просвяти и спаси…»

Арина боялась казаков: в пятом году они засекли кнутами отца.

Паргин, сгорбленный и подслеповатый, косился на жену и иногда спрашивал:

— Что читаешь?

— Ексапостоларий, читаемый на каноне утрени великой пятницы, — отвечала Арина, не отрывая впалых глаз от образа Николая-угодника и не поворачиваясь к мужу.

Паргин нахмурился.

— Второзаконие читай, — сказал он, насмешливо глядя на истово молящуюся жену, — о казни брата за непоклонение богу Иегове.

— Спаси тебя, господи, — шептала Арина.

— Что сказано в тридцатой главе? — настаивал Паргин. — Зарежь брата, жену, детей… Есаул Черенков в точности все соблюдает. Как пророк Илья зарезал четыреста жрецов бога Ваала финикийского, так и он в Макеевке зарубил и повесил чуток побольше.

— «Господи, — шептала Арина, чтоб не слышать мужа, — и остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим…»

Вошел Миха. Шмыгнул взмокревшим на холоде носом, боязливо посмотрев на молящуюся мать.

— Чего? — спросил Паргин.

— На смену тебя зовут.

— Вот и конец молениям, — сказал Паргин и начал молча переодеваться в спецовку.

Миха тихо рассказывал ему новости:

— Вагоны под уголь ремонтируют… Состав из Дебальцева обещают… Будут бригаду собирать по заготовке леса… Лиликов обещал получку — из Петербурха идут деньги. А на вывозку леса возьмут всех, у кого руки-ноги есть…

— Много навезут. — Паргин, покряхтывая, наматывал портянки под чуни. — А про разведку что?

— Не все верят. Пашку спрашивали, нет ли у него вестей. Пашка отвечал: никаких вестей не слышно… Пленные, однако, волнуются. Старший ихний уговаривает повесить на бараках белые хлаги… Можно, я к ним побегу?

— Мать не велит.

Арина, занятая молитвой, не слышала их. Паргин поднял голову, повел бровью — иди потихоньку. Миха мигом выскользнул за дверь. Арина повернулась, когда из открытой двери потянуло холодом и зимним паром.

— Опять подался? — спросила она устало, не отойдя еще от разговоров с богом.

— Чего ему, ноги быстрые, — с ласковой усмешкой сказал Паргин. — На смену вот зовут.

— Зовут, да не платят.

— Ничего, Миха, слышала, говорил про получку.

— На бумаге пишут. Печатку Фофа увез…

— Сама называла Архипа заместо Фофы. Он и без печатки сможет.

Взяв в котомку несколько вареных картошек, кусок хлеба и соль, Паргин вышел.

В нарядной шумели:

Разведка неспроста — жди скоро гостя.

— Пироги бабам пора заказывать. Сказывали, Черенков пироги любит.

— Узнаешь еще, что он любит.

— Не пугай! Тоже не больно храбрый, если без разведки боится пожаловать.

— Военный человек без разведки не ходит. Привычка такая. А у нас, как при мирном времени, тишина.

— Вишняков все надеется…

— На кого надеется?

— На бога. Не зря его Арина-богомолка крикнула в Совет.

— А тебе работу бы оставить, в степь выйти — Черенкова выглядывать?

— В засаде оно лучше, чем в забое…

Паргин молча прошел к наклонному стволу. Черт-те как оно с этим Вишняковым? Умен будто. Но чудно, что настаивает на добыче, а про войну будто и не думает.

Со ствола повеяло знакомым запахом прели и сырости. В глубине хлюпала вода. «Страшнее есаула эта проклятая вода», — подумал Паргин, зашагав вниз вдоль полозьев, по которым поднимали из шахты ящики с углем. Фофа жалел денег на новые насосы, а старые никуда не годились. Миха что-то рассказывал, будто Лиликов пленного Франца уговорил смастерить новый насос. Но кто же согласится — без денег? Чудно все же с этой новой властью — денег не предвидится, а все работают. Считают добычу, в забоях подметают, топоры и канаты таскают из своего дома, — ничего не поймешь, где свое, а где чужое. В шахте по три смены сидят и не жалуются. Раньше бы бастовали.