Тарас Рыбас - Красный снег

Все они стали почему-то смеяться. Особенно поляк Кодинский.

— Яка есть цена кальсон? У-у-ум! — сокрушенно гудел он. — Прошам ми повидзи! Ай-ай-ай! У дамы? Кальсоны? У-умг!..

— Ах, талалка! У-у, талалка! — кричал, смеясь, Янош.

Янош был черноволос, высок, красив. Стеше он нравился. Она часто тайком поглядывала на него и стирала его белье с особенным старанием. Что он сейчас выкрикивал, она не понимала, — видимо, что-то смешное про Штепана, потому что остальные мадьяры засмеялись еще громче.

— Цо кого боли, о том речь воли! — попытался отговориться Штепан.

Все они стояли полукольцом, закрывая проход к двери. Отчаявшись, Стеша дернула Яноша за рукав:

— Что ты говоришь — талалка?

Янош растолкал стоящих рядом и стал изображать «талалку». Сперва он почистил ботинки, потом чудно одернул френч и поглядел на часы. А затем быстро-быстро поел, спотыкаясь и как будто не видя ничего перед собой. Приблизился к барачному столбу, опять посмотрел на часы и улыбнулся. Постоял немного и опять поглядел на часы. Лицо его было неподдельно взволновано. Он нетерпеливо закружился вокруг столба…

— Свидание! — сказал Кодинский.

— С ним? — повела Стеша глазами на приземистого, старчески морщащегося Штепана и протестующе замахала руками.

Она позабыла, с чего начались шутки об этом свидании. Ей просто забавно было глядеть, как Янош изображал ожидание, а Штепан кивал головой и соглашался. Потом только до нее дошел обидный смысл шутки со свиданием и потерянными подштанниками. Стеша оттолкнула Яноша и выбежала из барака.

Но на Яноша она не рассердилась: он так забавно показывал, как парень собирался на гулянку!

В лагере часто веселились. Стеша с нетерпением ждала того дня, когда надо было ехать за бельем и отвозить чистое. С выездом из дому для нее будто кончалось тюремное сидение и начиналась свобода, от которой беспокойно билось сердце. Очкастый Коплениг играл на губной гармонике. Говорили, гармонику он сделал сам — на все руки мастер. Постоянно играл что-то хорошее, иногда грустное, но и веселое. Штепан рисовал лица. Ну в точности бывает похоже, только прибавлено что-нибудь смешное. Сазадошу Кодаи он рисовал одинаковой длины шпоры и нос. Свое лицо изображал из двух подушек, носика чайника, подковы и облезлой щетки. К Стеше он относился бережно и рисовал только одни ее глаза. Бывало, вся бумага, сверху донизу, изрисована ее глазами.

Янош красиво пел песни. Голос у него низкий, негромкий, похожий на голоса богобоязненных церковных хористов. Слов его песен она не понимала. Очень часто в них звучало одно — «серелем». Бывало, в тот момент, когда Янош что-то пел с этим словом, он закрывал глаза и грустно опускал голову.

— Серелем — это любовь, — пояснил он однажды.

Стеша залилась краской: ей подумалось, что про «серелем» он поет для нее. Даже страшно стало, как это может быть. Отец пугал:

— Не разевай рот, то все обман и грех!

А Катерина как-то сказала:

— Страшно мне за тебя: дура ты, как я была.

И Стеша испугалась. Но испуг не мог остановить ее. Понадобилось что-то другое…

Может быть, на его родине осталась девушка, по которой он скучает и поэтому поет так часто песни про «серелем». Она стала избегать встреч с Яношем. Белье его отдавала Штепану и сразу же убегала, ссылаясь на занятость по дому. Убегая, все же ждала, когда Янош позовет:

— Стешше — степпе!..

«Степпе» на их языке — степь. Янош не находил разницы между «стешше» и «степпе», говорил, что это почти одно и то же, что он впервые встречает девушку с таким именем.

— Стешше — степпе!.. — вдруг услышала она за спиной его голос.

Обрадовавшись, вела себя сдержанно, не забывая слов Катерины и поступая, наверное, так, как поступала в молодости ее мать, мать ее матери, все девушки ее возраста во все времена. Янош не заметил сдержанности — он был таким же. И это легко вернуло ее к прежнему. Она снова стала бывать у них.

Франц играл на гармонике. Штепан рисовал. А Збинек Кодинский чудно рассказывал про краковского трубача:

— Мой прадед слышал, прабабка слышал… я слышу: ду-ду-ду! День добри, Збинек! Буде падать не град, не снег, буде падать на голову бомба!.. Пани — лежи себе постели, а пан — еден, два, три! Ать, ать!.. «Еще Польска не згинела!..»

Сгорбившись, он топал, показывая, как по зову краковского трубача отправляются на войну польские солдаты.

Где еще такое увидишь?

Стеша кидала выжатое белье в деревянную кадку. Эту кадку потом придется выносить на улицу.

Поясницу ломит от тяжести, ноги подкашиваются.

Помочь некому. Отец никогда не помогал.

Хотя бы подольше не возвращался. Что-то он там задумал с Фофой?..

Эти ночи она плохо спала, боялась постояльцев. Глаза слипались, в голове шумело, а рук она уже и не чувствовала. Отжав последнюю рубаху, она уселась на лавку, закрыла глаза, еще с минуту видя, как становятся торчком корыто, кадка и плывет по комнате плита.

— Не уснуть бы… — прошептала Стеша.

В уши рвалось:

«Еще Польска не згинела, пуки мы жиеми!..»

«Серелем…»

Но все вдруг прекратилось. Показалась мать в цветастой поневе, с весенней красноталовой веткой в руке и запела:

Песня оборвалась, и наступила поразительная ясность, как всегда наступала и раньше, когда она думала о матери. Третья зима идет с тех пор, как мать умерла. Не помнится она в смерти, в белом гробу, а чаще — молодая да нарядная.

Стеша поднялась с лавки, подошла к кадке с холодной водой, плеснула в лицо. Ей представилось, как мать, ожидая отца, отправившегося в Чернухино, читала пророчества Осии: «И сказал мне господь: иди еще и полюби женщину, любимую мужем, но прелюбодействующую…»

— Дьявол! — кричала она и падала на кровать, заломив руки и заливаясь плачем. — У Надежды ночует!..

Еще малым ребенком Стеша знала, что в Чернухине живет самогонщица Надежда, к которой захаживают многие мужики.

…Будто кто пришел!..

Стеша выглянула в окно — по двору шагал отец, а за ним рослый, длинноногий человек в черном дубленом полушубке и мохнатой ушанке из дорогого меха.

«Еще один постоялец…»

Стеша мигом опорожнила корыто: ненароком отец войдет — все равно заставит убрать. Пододвинула кадку с отжатым бельем поближе к двери. Ей будто кто-то сил прибавил. Она все привела в порядок, не зная только, дозволит ли отец протянуть бельевую веревку во дворе.

В сенцах послышались шаги. Появился отец. Борода в белом инее. На воротнике — снег. Глаза — недобрые, холодные.

— Иди, соберешь на стол, — сказал он, не поздоровавшись.

— Новый пришел? — спросила она робко.

— Не твое дело!.. Картошки свари, а я сала да огурцов принесу из погреба. Заказывали картошку с мороженым салом…