Тарас Рыбас - Красный снег

— Одной мне идти на ту половину или вы проводите?

— Провожу, — хмуро сказал отец и пошел вперед.

Разгоряченная стиркой, Стеша пробежала к другой двери, поеживаясь от ветра и секущего по голым рукам снега.

В комнате сидело четверо. На Стешу они не обратили внимания. Она робко прошла в кухню и, стараясь не шуметь, принялась чистить картошку. Постояльцы разговаривали между собой тихо. Стеша не прислушивалась. Она старалась выбирать картошки покрупнее, понимая, что отец привел важного гостя, если ходил за ним целых три дня. Надо угодить. Не жалея, она срезала кожуру потолще, чтоб ни единого пятнышка.

— Вы сделали глупость! — вдруг возвысился голос того, кто пришел с отцом.

Слово «сделали» он произнес с мягким окончанием, как говорят немцы, — «сделаль». Подметив это, Стеша прислушалась: «Не из пленных ли?»

— Без нас они ни на что не способны, — оправдывался Фофа. — На митинге каждый сумеет, работа в шахте требует знаний.

— Вы имели право покинуть шахту только в том случае, если бы получили распоряжение дирекции, — резко возразил ему басовитый голос гостя.

— Как можно оставить службу? Не понимаю! Надо возвращаться.

— Невозможно.

— Я не знаю «невозможно»!

В комнате стало тихо. Стеша осторожно, чтобы не хлюпнуть, опустила картофелину в чугунок.

— В вашем поселке две власти, — продолжал гость сердито. — Есть Совет и есть варта Украинской республики. Почему вы забыли о существовании варты?

— Она не вмешивается в дела шахты, — робко возразил Фофа.

— Вы обязаны были повести дело так, чтобы она вмешалась. А вы сами таскаете динамит в шахту. Стыдно, господа!

Скрипнула дверь — вошел отец. Стеша торопливо дочищала картошку. Руки у нее дрожали: динамитчиков привел… не было ли Яноша в шахте?..

— Живей поворачивайся, — грубо прошептал отец.

Он как будто стал еще свирепее.

— Ладно…

— Чисто чтоб было, господа важные! — И уже за дверью другим тоном:

— Чуток подождать придется.

«Угождает!..»

— С трудом разыскал меня Трофим…

— Велено было разыскать, господин Дитрих.

«Дитрихом зовут нового постояльца, немец!» — отметила Стеша.

Она поставила чугунок на плиту и испугалась, когда стекающие по краям капли зашипели. Но нет, там говорят о своем… Что же нужно этому немцу? Не затем ли он явился, чтобы увести пленных? Придет и скажет: «Все у вас закончилось, отправляйтесь по домам». У Стеши потемнело в глазах: что станет с ней, когда пленные уйдут? Опять с тоской следить за проносящимися поездами? Отец будет ходить по линии с молотком, рельсовыми костылями и гайками в сумке, а ей — жди, пока он вернется. Не будет гармоники, не будет песен, не будет ничего удивительного, — только широкая немая степь, пугливый заяц в посадке и пустые вечера…

Стеша заплакала.

— Давай уже! — услышала она отцово за спиной.

— Не сварилась еще.

— Пошуруй в плите!

«Ему нужны свои гости!..» Не начнись бунты на шахтах да не появись военнопленные в Казаринке, она бы других людей и не знала бы. Эти, как все, выйдут из-за стола, оставят пустые квартовые бутылки, недоеденные куски хлеба, окурки в тарелках, зловонно пахнущие чарки — в комнате не продохнешь, беги из дому. А в эту пору двор скучен. Ветер не будет бросать на огород горсти воробьиных стай, не прилетит удод, не вспыхнет медным цветом под солнцем листва в придорожной посадке.

Стеша взяла нож, ткнула верхнюю картофелину — сварилась. Отцедила воду, понесла в комнату.

Новый постоялец взглянул на нее из-под тяжелых век. Стеша задохнулась, как будто забрела в холодную воду.

— Дочка? — спросил он у отца. — Хорошая хозяйка!

«Нужен ты мне со своими похвалами!» — нахмурилась Стеша.

Молча она внесла сало и огурцы. Теперь новый постоялец будто и не замечал ее. Он, а за ним остальные принялись за еду. Стеша вернулась в кухню, зная, что отец позовет, когда надо будет.

Бубнили приглушенные голоса. Стеша не прислушивалась. Подумав, что нынешняя жизнь не может внезапно измениться, она утратила интерес к разговорам в доме. У нее, как при расставании, появилось желание потешить себя воспоминаниями. Постоянное одиночество приучило к тому, чтобы, закрыв глаза, разговаривать с собой. Никто бы не мог подумать, что ей, скажем, удавалось «вызвать» нужного человека и поговорить с ним.

В плите тихо урчало пламя. За окном подвывала метель. Хорошо думать о своем…

Вишнякова бы позвать…

«— Чего ты, дядя Архип, ходишь, как туча осенняя? Все ты за народ, за народ, а Катерина с ума сходит одна.

— Тебе разве худо оттого, что я и про тебя думаю?

— А что ты для меня можешь придумать?

— Не знаю точно, что именно. Кажется мне, что тебе надо повидать другие страны, узнать, как там люди живут. Вот я и думаю, как тебе все это устроить.

— Можно тебе верить?

— Другие верят. Ты разве не такая, как другие?

— А что ты еще для меня придумаешь?

— Вели мы в Совете разговор, чтоб послать тебя на ярмарку в Чернухино. Поедешь, прогуляешься.

— Ты все обещаешь. На всех собраниях людям что-то обещаешь, и мне теперь также. Твоя власть — чисто загробная жизнь: вся в том, что будет.

— Глупая ты, Стеша. Загробную жизнь попы для утешения обещают. А я берусь устроить лучшую жизнь на земле. Даже с Катериной некогда повидаться из-за этих хлопот…

— Не нравится мне, что про Катерину ты забываешь. Любовь ведь останется при твоей власти?

— Куда же ей деться? Только любить у нас будут иначе. Каждой невесте будет фата выдаваться за казенный счет. Жених будет целовать-миловать. Грубость запретим законом.

— Зачем закон? Когда любят, грубость и без этого уходит. Ты лучше скажи, оставишь ли Яноша в Казаринке?

— Этого не могу тебе обещать. Наша власть всем людям дает свободу. Пожелает уехать — задержать не сможем…»

Стеша вздрогнула. А Вишняков, словно рассердившись, исчез.

Стеша прижалась лбом к заледеневшему стеклу.

— Неужели уедет?.. — прошептала она.

«Может быть, с боязни расставанья и начинается любовь?» — вдруг подумала она.

С этого момента все ушло в сторону — и Вишняков, и те люди, которые разговаривали между собой в другой комнате, и вечно хмурый отец. Был только свет под темными облаками и она в этом свете рядом с Яношем…

«— Талалка по-вашему — свидание. Когда у нас будет свидание — ты да я?

— Мы и на людях — только вдвоем.

— На людях мне стыдно глядеть на тебя.

— Серелем…»

Стеша резко оттолкнулась от окна. Щеки ее пылали. Зачем эта тесная кухня, отшельничий дом, хмурый отец? Податься бы в Казаринку, на службу к Вишнякову…

— Что ты свет не зажигаешь? — услышала она голос отца.

— От плиты видно…

— Кипяток принеси, липу запарь.

— Счас принесу.

Подала кипяток с заваркой — и опять на кухню. Подкинула угля в плиту. Из открытой дверцы пахнуло жаром. Стеша села на низкую скамеечку. Тепло разморило. Сквозь дрему она слышала обрывки разговора: