Тарас Рыбас - Красный снег

— Я ничего не боюсь, — решил ободрить генерала Дитрих. — Мы не хотим объявлять о наших решениях.

— Родзянко собирал здесь представительный съезд. Это широко известно.

— Нам в данное время нужно избегать чего-то подобного. Позиции ясны. Большевикам нужен повод для того, чтобы начать конфискацию предприятий, «принадлежащих контрреволюционерам».

— Они уже сделали это.

— Нет, пока речь идет о рабочем контроле, а не о полном изъятии собственности…

Дитрих начал подробно и терпеливо рассказывать Каледину о декретах, принятых советским правительством. Необходимость этого огорчала: генерал, единственный человек, который мог выступить против Совнаркома с военной силой, не знал и не хотел знать своего противника.

— Для моих разъездов мне необходим честный и храбрый офицер, — попросил Дитрих в конце разговора.

— Зачем?

— В дальнейшем нам, вероятно, придется поддерживать связь.

— Обратитесь к генералу Алексееву, он собирает людей в Добровольческую армию…

Каледин скучающе зевнул. Дитрих поспешил с ним распрощаться. Он отправился на вокзал, где стоял его поезд и куда должен был явиться Феофан Юрьевич Кукса.

…Вечером Дитрих ужинал с Родзянко в ресторане. Старый думский деятель не потерял прежнего вида. Был одет в отличную пару, гладко выбрит, надушен, словно через несколько минут ему предстоял выход на думскую трибуну с важной речью. «А речей-то, наверно, произносить не придется», — подумал Дитрих, рассеянно отвечая на вопросы об общих знакомых.

— Что же городской голова Шредер?

— Бунтует.

— А Шингарев?

— Требует предания суду служащих городского самоуправления за то, что они согласились сотрудничать с Военно-революционным комитетом.

Не заметив иронии в ответах Дитриха, Родзянко начал жаловаться:

— Сколько раз я настаивал: стянуть в Петроград верные войска, поставить надежные караулы. Смешно ведь — Зимний дворец охраняли разгульные амазонки мадам Тырковой…

Дитрих посмотрел в сторону ресторанного зала. Зал был полон военных, хорошо одетых штатских и пьяно хохочущих дам. В дальнем углу сидела группа офицеров и что-то пела, — за шумом нельзя было понять, что именно. Возле уха гудел Родзянко. Он тоже мешал. Дитрих наконец расслышал слова песни:

Удалые молодцы, все донские казаки,

Да еще гребенские, запорожские,

На них шапочки собольи, верхи бархатные…

Недалеко в одиночестве сидел полковник с мрачным продолговатым лицом, с фронтовыми погонами. Он пил из маленькой рюмки и презрительно поглядывал на поющих.

— Вы не знаете, кто это? — указал глазами на полковника Дитрих.

— Здесь сидит вся Россия!

— Допустим…

— А поют донцы и запорожцы. Я вижу второго адъютанта Каледина и представителя главнокомандующего войсками Украинской республики. Вас интересуют эти личности?

— Нет, не очень.

— Да, конечно, — угрюмо произнес Родзянко, недовольный тем, что Дитрих его почти не слушает.

— Интересно это единение казачества, — сказал Дитрих, заметив недовольство Родзянко и возвращаясь к беседе. — Оно, кажется, уходит в далекое прошлое?

— Россия вся в прошлом.

— А вы поглощены ее настоящим?

— Надеюсь, это не тема нашего разговора, — побагровел Родзянко. — Настоящее России — в сильной личности, которая бы повела войска на Петроград.

— Я понимаю вас: гражданская война.

— Именно война!

«Прочно он решил воевать», — подумал Дитрих, заметив, однако, что о субсидировании армии Родзянко ничего не сказал и ожидает, наверное, соответствующих заявлений с его стороны. Дитриха информировали перед выездом из Петрограда о прочных связях Родзянко с Калединым. Можно ли откровенно обсуждать с ним финансовые вопросы? Горнопромышленники готовы дать Каледину любую сумму. Но влиянием своим не имели намерения поступаться. Родзянко — политический банкрот, он только растранжирит деньги.

— Вы знаете, — сказал Дитрих, — что ни одно союзное правительство не признало де-юре Совнарком. Война с Германией продолжается. Естественно, союзники желают видеть в России такое правительство, которое бы оставалось с ними до конца. Сейчас и речи быть не может о создании сильного центрального правительства. Россия, вероятно, опять должна начаться из разрозненных княжеств.

— Генерал Каледин объявил о полной поддержке Временного правительства, — сказал Родзянко. — Министры поэтому едут сюда, в Новочеркасск.

— Министры эмигрируют на территорию Области Войска Донского.

— Не понимаю, — сказал, краснея, Родзянко, — вы думаете, что мы вышли из игры?

— А разве не так?

— Вы ошибаетесь! — мрачно произнес Родзянко. — В вас говорит голос немца, врага единой России!

— Ее уже нет, единой России, — с ледяным спокойствием ответил Дитрих.

— Так будет!

— Повторяю, это возможно, если будут решаться не только военные, но и экономические проблемы.

— Дайте денег на решение этих проблем!

— Дать не трудно. Какие последуют результаты?

— Вы ищете выгод? — свирепо спросил Родзянко. — Я знаю эти привычки горнопромышленников. Они всегда были государством в государстве. Им легче договориться с каким-то областным правительством, чем с единым, сильным. Они готовят себе колонии! Могу поспорить, что завтра вы отправитесь к Петлюре!

Он размахивал руками, блестя дорогими перстнями.

— Какой вздор! — остановил его Дитрих. — Вам нужно уйти с политической арены. Надеюсь, до ухода вы не станете мешать горнопромышленникам налаживать связи с теми республиками, где есть их интересы!

Когда Дитрих закончил, тишина за столом продолжалась несколько минут. Родзянко сидел наклонив голову.

Весь ресторан, кроме одиноко сидящего полковника, пел песню о гибели казака Тацина:

Как под славным было городом под Шумлою,

Что на ровной было площади, на большой поляне,

Стоял там второй Тацин полк…

— Вы всегда подыскивали себе угодных министров, — не поднимая головы, сказал Родзянко. — Поверьте, Каледин принял вас холодно не по моему наущению. Мы все ошалели от неудач. Ссоримся. А нам не надо ссориться, — закончил он совсем тихо.

…Несмотря на поздний час, Платовская улица была шумной, суетливо-пестрой от экипажей, всадников, уныло бредущих солдат в высоких измятых папахах. В глубине небольшого садика, перед атаманским домом, освещенная слабыми фонарями, стояла конная фигура Платова, героя Отечественной войны 1812 года, и, кажется, готова была ринуться в уличную суету, чтобы смешаться с ней и не видеть всей этой бестолковщины, внезапно навалившейся на маленький город. Возле памятника вдруг появилась шумная, пляшущая ватага. Схватившись за ограду, откинув голову, пьяный казак затянул зычным голосом:

Кума к куме в решете приплыла,