Тарас Рыбас - Красный снег

Резко повернувшись, чтоб сбросить с себя усталость, Вишняков вышел из штейгерского дома.

На складском дворе вовсю кипела работа. Уголь сваливали вдоль железнодорожной колеи. Над двором держалось пыльное облако. Снег давно посерел, а сугробы будто понакрывало черными тяжелыми накидками. В воздухе пахло гарью и угольной пылью. Возле возгоревшегося отвала дышать было тяжело. И растаскивать уголь было трудно. Но никто не жаловался. Всех захватила общая работа. Она была как поход в строю, требующий силы и выносливости, умения не отставать и весело переносить трудности.

В развороченном черном капище слышались шутки:

— Погладь, погладь ему спину лопатой, может, он желает того!

— Погладишь, а он и уснет тут, в тепле!

— Говорят, Черенков повернул в сторону — Алены забоялся!

— У Надежды для храбрости теперь угощается!

— Сытых Алена не любит, ей подавай голодных!

— А ты почем знаешь? Ты-то в голодных и ходить не умеешь!

— Ох, живем скверно, да работаем верно…

— Слышь, а их благородие откуда произошло? Благо родит. А Каледин сучек и кобелей бешеных родит. Чего ж это он — благородие?

— У Михи спроси — он все знает. Намедни поздоровкался: «Гут так!» Чтоб тебе треснуло — от немцев всему научился!

— А величество откуда?.. Вели честно. Понятно? Не повелел честно — под зад, как царя Николая!

— Здоров ты придумывать! Ну-ка, бери носилки, тяжесть — она голову от мусора очищает!..

— Ох, ладно, да только смрадно… Господи, помоги!..

Возле отвала, где работали военнопленные, слышались ритмичное гудение и слова незнакомой песни:

Катерина подняла голову, прислушиваясь. Несмотря на то, что она пришла на грязную работу, она была в чистой поддевке, подпоясанной розовым матерчатым пояском, в клетчатом платке и в такой же юбке. Опершись на лопату, она тихо улыбалась тому, как пленные поют и раскачиваются в такт песне. Рядом работала длиннорукая Алена. Она слушала пение и тоже посмеивалась: песня шутливо молодая, даже детская, а — интересно.

Катерина сделала несколько шагов в их сторону. Кодинский заметил это и позвал:

— Пани Катерина, прошам до нашого гурту!

— Боюсь к вам идти!

— Матка боска, чому?

— Вы скоро, наверно, в пляс пойдете. А мне страх тоже хочется поплясать!

— Албоз, пани? С вами — до смерти!

Кодинский пошел ей навстречу, зачарованно глядя в ее глаза. Катерина видела, как побледнели у него крылышки ноздрей, как задрожали и приоткрылись губы. «Совсем ошалели без своих паненок», — строго подумала Катерина.

— Танцолни, Катерина!

— Просим!

— Будите так добри, пани Катерина!

Кодинский сделал два шага и взял ее за руку.

— С ума посходили! — засмеялась она.

— Добре миесце для танку, — взволнованно прошептал Кодинский и крикнул: — Музыка!

Мирослав взмахнул лопатой, все загудели что-то наподобие «Краковяка». Мирослав кивнул головой Кодинскому и запел в такт по-русски:

Катерина, смеясь, пошла за Кодинским. Поющий чех напомнил ей пьяного попа из Чернухинской церкви — не побоится на цвинтаре затянуть греховные песни. А Кодинский вел ее, как важную даму, легонько пожимая пальцы и притопывая ногой. Пускай смотрят люди! Совсем ведь забудешь, как оно озоровалось когда-то!..

Они приблизились к пленным. Катерина заметила, как оглядывают они ее с ног до головы. В бараках, когда она там появлялась, кажется, никто так откровенно, по-мужски жадно, и не смотрел на нее. А здесь, видать, захмелели от танца.

— Небось про пироги часто мечтаете, — сказала она, останавливаясь. — Глазищи-то как у волков генварских!

— Так точно, пани Катерина, — со вздохом сказал Кодинский, — говорим про смачны пироги! — Он причмокнул яркими под засохшей пылью губами.

— Позвали бы — напекла! — подмигнула она обалдело глядящему на нее Кодинскому.

— Меджемен истен, — прошептал Янош.

— Чего это он? — сочувственно спросила Катерина.

— Богу молится! — ответил Кодинский.

Пленные окружили ее со всех сторон. Катерина прикрикнула на них с притворным возмущением:

— Кончились танцы! А на меня чего глядеть, будет время еще — повстречаемся! Да отверни ты свои глазищи, богу своему польскому лучше помолись!..

— Катька, вражину твою мать, не смущай немцев! — издали вскричал Кузьма.

— А тебе чего, копай! — ответила она, посмотрев в ту сторону, где работали шахтеры из Алимовой артели.

Вдали, за ними, она увидела медленно шагающего Вишнякова.

— Вот так, молись! — со смехом повторила она Кодинскому.

— Пани Катерина не слышала моей молитвы, — подступил к ней снова Кодинский.

— А чем твоя отлична от других?

— Моя лендит прямо в сердце!

— Нужно тебе сердце! Юбки с тебя хватит!..

— Дьявол, не баба! — покачал головой Кузьма.

— Здорова, силой балует, — сказала осуждающе Арина.

— А дьявол и не поселяется в немощи, — откликнулась Алена, — ему в силе сподручней жить!

Катерина слушала, уголком глаза наблюдая, как подходит Вишняков. Она еще издали заметила, что он как будто не в себе, — хмуро оглядываясь по сторонам, ищет кого-то, под ноги не смотрит и спотыкается. «Ох, революционер мой разнесчастный, — подумала она, как всегда, с болью об Архипе, — еле ногами плутает. Вот кому бы пирожков испечь да накормить хоть один раз за то время, как домой вернулся. Живет ведь неприкаянно…»

— Чи панн мни розумие? — наклонившись к Катерине, тихо спросил Кодинский.

Но она уже была далека от желания озоровать, помаячить на людях, задержаться среди пленных и подразнить этим Вишнякова.

— Никакого лешего я не розумию! — резко ответила Катерина и отошла в сторону.

Смешавшись с шахтерами, она вдруг услышала голос Сутолова:

— Вишнякову некогда лопатой орудовать. Он только что с Фофой и Дитрихом языком орудовал.

— Врешь ведь! — сердито сказал Кузьма.

— Чего мне врать? Поспроси у него сам.

Катерина повернулась на эти два голоса. Они умолкли. Кузьма зло швырнул лопату в отвал и пошел навстречу Вишнякову.

— Никогда не думал, что ты дойдешь до любезных разговоров с Фофой, — сказал он, перегородив ему путь. — Правда, что его только что в Совете принимал?

— Не только его, а и акционера-директора Дитриха, — спокойно глядя на Кузьму, ответил Вишняков.

Катерина тревожно оглянулась. Всюду разгибались спины, поднимались разгоряченные работой лица, показывались головы с потными чубами, лохматые брови, мелькали полушубки, шахтерские брезентовые куртки, чуйки, серые австрийские шинели с коричневыми повязками военнопленных на рукавах, скрипели по утоптанному снегу валенки, чуни, сапоги. Люди задвигались, не понимая, что случилось там, где стояли друг перед другом Вишняков и Кузьма. «Выбьют сейчас из тебя революцию!» — вначале злорадно подумала Катерина. Потом, заметив бледное, перекошенное лицо Петрова, она забеспокоилась, не прибили бы до смерти Архипа, и придвинулась к нему поближе.